Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

— Они живут в аду и радуются отсвету костра, который, возможно, сожжет их дотла, — хрипло проговорил я, отставляя недопитую кружку.

— А что ты хотел? Они десятилетиями жили в полной тьме. Любой лучик для них — солнце.

— Этот «лучик» создал им иллюзию, что можно ничего не делать. Что я все решу за них.

— А ты и решишь. Или попытаешься. А пока… — она обвела взглядом залу, — пока они тебе верят. Это многого стоит. И это — твой главный козырь. Пока они кричат «ура» на улицах, ни одна аристократическая морда не рискнет поднять против тебя открытый мятеж.

Она была права. Как всегда. Эта народная любовь была и щитом, и мечом. Но она же была и тяжелейшей ответственностью.

Я не выдержал. Мне нужно было уйти. Вырваться из этого порочного круга радости и нищеты.

— Ладно, — резко сказал я, вставая. — Ты остаешься. Делай, что должна. Вербуй. Ищи тех, кто не только пьет за мое здоровье, но и готов пахать сутками, чтобы что-то изменить. Моих глаз и ушей в этой клоаке катастрофически не хватает.

— Куда ты? — удивилась Арина.

— Туда, где за это дерьмо кто-то должен нести ответственность, — прорычал я, уже направляясь к выходу. — Если губернатор столицы не может содержать в порядке свой город, возможно, стоит сменить губернатора. Надо же с чего-то начать.

Я вытолкнул дверь таверны и вышел на улицу. Пьяный рев и крики «ура» проводили меня. Я шел, сжимая кулаки, чувствуя, как гнев закипает во мне, как лава в жерле вулкана. Ликующий ад вокруг меня был порождением чьего-то разгильдяйства, чьей-то коррупции, чьего-то преступного безразличия.

И кто-то за это должен был ответить. Прямо сейчас.

Машина, несущаяся по теперь уже знакомым, но не менее отвратительным улицам Нижнего Города, казалась мне тесной клеткой. С каждым криком «ура!», долетавшим с улиц, с каждым ликующим возгласом в мою честь, стены ее сжимались все сильнее. Они не чествовали меня. Они чествовали призрак, иллюзию, которую я сам же и породил. А я ехал смотреть в глаза тому, кто превратил их жизнь в эту зловонную яму.

Мы мчались не во дворец, а в район, который с насмешкой называли «Серебряными холмами». Здесь, на возвышенности, подальше от смрада нищеты, стояли особняки столичной знати и высших чиновников. Резиденция губернатора столицы, графа Петра Воронцова, была одной из самых роскошных — белокаменное здание в стиле неоклассицизма с колоннами, утопающее в зелени искусственных садов.

Моя машина с императорскими гербами, сопровождаемая двумя десятками похожих на нее, пронеслась по идеально ровной, выметенной мостовой, подъехав к резным кованым воротам. Охрана у ворот, увидев герб, засуетились, пытаясь открыть их быстрее. Я не стал ждать. Рывком распахнул дверь и вышел, едва машина замерла.

— Оцепить здание! Никого не выпускать и не впускать! — бросил я команду капитану охраны, не сбавляя шага и направляясь к парадному входу.

Двери передо мной распахнулись, и на пороге возник перепуганный дворецкий в безупречном фраке.

— Ваше Величество! Какая неожиданная… мы не были предупреждены…

Я прошел мимо него, как сквозь воздух. В просторном мраморном холле замерли в почтительных поклонах слуги. Воздух был густ от запаха дорогой полировки и цветочных ароматов.

И тут же, словно из самих стен, материализовались люди в темных, безличных мундирах Приказа Тайных Дел. Их было человек десять. Они вышли из боковых галерей, с верхнего этажа, бесшумные и неумолимые, как тени. Разумовский не подвел. Его агенты были здесь раньше меня.

— Кабинет, канцелярия, личные покои — обыскать и изъять все документы, — коротко отдал я приказ их старшему, даже не глядя на него.

— Уже приступили, Ваше Величество, — так же коротко доложил тот.

В этот момент из глубины дворца донесся испуганный крик, чей-то возмущенный голос, тут же прерванный резкий окрик. Начался обыск.

Я двинулся на звуки, мои сапоги гулко стучали по паркету. Стража в ливреях Воронцова растерянно жалась к стенам, не зная, что делать. Агенты Приказа работали быстро и профессионально, не обращая на них внимания.

Дверь в кабинет губернатора была распахнута настежь. Я зашел внутрь.

Петр Воронцов сидел за своим массивным письменным столом из красного дерева. Но его поза не была хозяйской. Он вжался в кресло, его дорогой, расшитый шелковый халат был расстегнут, обнаруживая ночную сорочку. Лицо, обычно самодовольное и румяное, было мертвенно-бледным. Правый глаз заплыл и посинел — видимо, кто-то из агентов уже «убедил» его не сопротивляться. На столе, на полу — всюду лежали кипы бумаг, которые быстро и методично перебирали двое агентов, складывая часть в просмоленные кожаные сумки.

Увидев меня, Воронцов попытался вскочить, но агент, стоявший у него за спиной, грубо придавил его за плечи, заставив остаться в кресле.

— Ваше… Ваше Величество! — залепетал он, и его голос сорвался на визгливую ноту. — Что это значит? Какое недоразумение? Я ваш верный слуга!

Я медленно подошел к столу, упираясь в него руками. Наклонился, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Я видел каждую пору на его коже, отражение моего холодного гнева в его выпученных, полных ужаса глазах.

— Верный слуга, Воронцов? — проговорил я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось, как нож. — Тогда объясни мне, верный слуга, почему дороги в Нижнем Городе похожи на поля после артобстрела? Почему жандармы, которых ты назначаешь, ведут себя как бандиты с большой дороги? Почему из общественных фондов, выделенных на ремонт водопровода и канализаций, исчезли десятки тысяч имперских рублей?

Он заморгал, его взгляд забегал по сторонам, ища спасения.

— Это… это клевета, Ваше Величество! Происки моих врагов! Деньги были освоены, работы велись, но… но подрядчики оказались недобросовестными! Я сам веду расследование!

Я выпрямился и медленно обошел стол. Агент по моему молчаливому знаку отошел на шаг.

— Врешь, — сказал я просто. — Ты врешь, глядя мне в глаза. И ты знаешь, что я это знаю.

Я двинулся к нему. Он вжался в кресло, пытаясь отодвинуться, но оно было тяжелым и неподвижным.

— Нет… пожалуйста… — захныкал он.

Я не стал тратить времени на угрозы. Я действовал так, как действовал бы на поле боя — быстро, жестко, без лишних слов. Я схватил его левую руку, лежавшую на подлокотнике, и, не меняясь в лице, с силой согнул указательный палец назад, пока не раздался глухой, влажный хруст.

Воронцов взревел. Не крикнул — именно взревел, как