Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

— Кто твой покровитель? — спросил я тем же ровным, ледяным тоном. — Кто покрывает твои махинации? Кто получает свою долю с этого пирога дерьма, в котором ты утопил столицу?

— Я… я не могу… — он захлебнулся слезами и болью.

Я перешел к среднему пальцу.

— Ты можешь. Ты расскажешь мне все. Имена, суммы, схемы. Или я буду ломать тебя по частям, пока от тебя не останется мокрое, дрожащее пятно. Выбор за тобой.

Хруст второго пальца прозвучал громче первого. Воронцов забился в истерике, его тело сотрясали конвульсии.

— ШУЙСКИЙ! — выдохнул он, почти теряя сознание от боли и страха. — Лев Сергеевич! Он… он брал семьдесят процентов! Остальное — мне и… и другим! О, боги, пожалуйста, остановитесь!

Он разрыдался, униженно и жалко. Поток слов хлынул из него. Он называл требуемое: имена, суммы, даты. Он рассказывал о подрядах-пустышках, о взятках, о продаже должностей, о махинациях с городскими налогами. Он выкладывал всю подноготную коррупционной пирамиды, на вершине которой стоял все тот же человек — Лев Шуйский.

Я слушал, и с каждым его словом ярость во мне закипала все сильнее. Это был не просто вор. Это был человек, который сознательно превращал жизнь десятков, а то и сотен тысяч людей в ад, чтобы наполнить свои карманы и карманы своего покровителя.

Когда он выдохся, замолк, всхлипывая, я отступил на шаг. Я чувствовал омерзение. Не только к нему, но и к самому себе. К этой необходимости пачкать руки, ломать кости, опускаться до уровня этих тварей. Но другого пути не было. Ласковостью тут ничего не добьешься.

— Уведите его, — сказал я агентам, поворачиваясь спиной к этому зрелищу. — И чтобы к утру на моем столе лежали подробные, подтвержденные показания. Начальнику охраны: обыски в его городском и загородном поместьях. Арест всей семьи, конфискация имущества. И наведайтесь к Льву Шуйскому — пора воссоединить семью.

Меня окружали звуки — всхлипывания Воронцова, которого волокли из кабинета, шуршание бумаг, отрывистые команды агентов. Но все это доносилось до меня как будто сквозь толщу воды. Во мне бушевала буря. Бессильная, ядовитая ярость. Я вышел из кабинета, прошел через холл и распахнул парадную дверь.

На улице, за оцеплением моей стражи, собралась толпа. Сотни людей. Они прибежали на шум, на слухи о том, что сам император ворвался в дом губернатора. Они стояли в молчании, смотря на меня широко раскрытыми глазами, полными надежды и страха.

Их лица, их оборванная одежда, сам воздух нищеты, что витал вокруг, — все это стало последней каплей.

Я вышел на парадное крыльцо, и гнев мой, наконец, нашел выход. Не в крике, а в тишине, что повисла перед моими словами.

— Люди столицы! — мой голос, усиленный магией или просто силой ярости, прокатился над площадью, заставляя вздрогнуть каждого. — Вы видите этот дом? Дом человека, который клялся служить вам и Империи!

Я указал рукой на роскошный особняк за своей спиной.

— Он не служил. Он грабил вас. Он и ему подобные воровали деньги, предназначенные для ваших дорог, для вашей воды, для вашей безопасности! Они превратили вашу жизнь в борьбу за выживание, пока сами купались в роскоши!

В толпе прошел ропот. Он нарастал, как гул приближающейся грозы.

— Я обещал вам порядок! Я обещал справедливость! И с сегодняшнего дня — это начинается! — я воздел сжатый кулак. — Все казнокрады! Все воры и предатели, прикормленные старой властью, — их ждет одно! Позор и виселица! Никто не уйдет от ответа! Никто!

Последние слова потонули в оглушительном, диком реве толпы. Это был уже не радостный крик, а яростный, долго сдерживаемый вопль одобрения. Они кричали, плакали, подбрасывали в воздух шапки. Они видели не обещание, а действие. Они видели месть.

Я стоял на крыльце, глядя на это море восторженных, искаженных ненавистью к его врагам лиц. И чувствовал не триумф, а тяжелую, усталую пустоту. Я дал им зрелище. Я указал им на врага. Но исправил ли я что-нибудь? Пока — нет. Я лишь начал выкорчевывать сорняк, проросший так глубоко, что, казалось, отравил саму почву Империи.

Не оглядываясь, я спустился по ступеням и шагнул в открытую дверь машины. Дверь захлопнулась, отсекая рев толпы. Карета тронулась.

— Во дворец, — отдал я приказ, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза.

В ушах еще стоял гул толпы, а перед глазами — испуганное, разбитое лицо Воронцова. Первый камень был брошен. Теперь вся стена коррупции должна была рухнуть. И я был тем, кто должен был ее обрушить. Во что бы то ни стало…

Глава 8

Глава 8

Несколько дней. Срок, ничтожный для истории, но для меня он растянулся в бесконечную череду ночей без сна, сводок, пропитанных кровью и страхом, и тихих, ядовитых разговоров за плотно закрытыми дверями. Империя корчилась в судорогах, которые я сам и вызвал.

Чистки, инициированные мной, превратились в саморазвивающуюся бурю. Приказ Тайных Дел под руководством Разумовского работал с пугающей, машинной эффективностью. Те самые досье, что годами копились в их архивах как инструмент шантажа и контроля, теперь стали обвинительными актами. Аристократов, генералов, губернаторов — всех, кто слишком жадно набивал карманы при Шуйских, — выдергивали из их позолоченных гнезд. Одних — по санкции суда, других — по упрощенной процедуре, силами все тех же агентов Приказа.

Дворец превратился в осажденную крепость. Не иссякающий поток делегаций, слезных писем, гневных ультиматумов.

«Самоуправство! Беззаконие!» — кричали они мне в лицо, заламывая руки. Их возмущение было столь же искренним, сколь и лицемерным. Их беспокоило не нарушение закона, а то, что закон вдруг обратился против них самих.

Я выслушивал их, стоя у окна в своем кабинете, глядя на плац, где тренировались гвардейцы. Я не спорил. Не оправдывался. Я просто смотрел, и мое молчание было страшнее любых угроз. Они уходили, бледные, с трясущимися подбородками, чтобы присоединиться к общему хору негодования.

И этот хор становился все громче. Шепот в салонах перерастал в открытый ропот в Придворном совете. Мне докладывали о тайных сходках, о заговорах, зреющих, как нарывы. Империи, и без того шаткой, грозила новая беда — бунт знати. Мне нужно было найти противовес. И он нашелся там, где я изначально не думал искать.

Их называли «Старой Гвардией». Не в смысле воинской доблести, а по древности родов, чьи корни уходили в эпоху первых императоров. При Шуйских их