Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

— А его семья? — спросил я.

— Прямая родня — жена, двое взрослых сыновей, дочь — арестованы и находятся здесь же, в изолированных камерах. Они в шоке, но тоже молчат. Ведем наблюдение.

— А Лев Сергеевич? — произнес я имя, которое висело между нами невысказанным вопросом с самого начала.

Разумовский на мгновение замедлил шаг.

— Начальник Императорской Службы Охраны на своем посту. Пока. Прямых улик, связывающих его с заговором или злоупотреблениями его брата, у нас нет. Только логические цепочки и показания нескольких мелких сошек, которые боялись назвать его имя прямо. Но за ним установлена круглосуточная наружная и внутренняя слежка. Если попытается покинуть столицу или проявит какую-либо подозрительную активность — будет немедленно арестован.

Это была классическая игра Разумовского. Осторожная, точная. Он не брал на себя ответственность за арест столь высокопоставленного лица без железных доказательств. Но и не выпускал его из поля зрения.

— Держать его на посту начальника моей личной охраны — верх глупости, Григорий Андреевич, — холодно констатировал я. — Отдавать в руки потенциального врага свою безопасность — это самоубийство.

— Согласен, — без колебаний ответил Разумовский. — Я могу предоставить своих людей для замещения этой должности. Проверенных, надежных. Они…

— Нет, — мягко, но недвусмысленно прервал я его. — Твои люди и так имеют достаточно влияния. Сосредоточься на основной работе Приказа. С Шуйским я разберусь сам.

Я чувствовал, как его взгляд на мгновение задержался на мне, пытаясь прочесть мои мысли. Он, конечно, ожидал, что я воспользуюсь его предложением и укреплю его позиции. Но я не мог этого позволить. Баланс сил был хрупок. Слишком много власти в одних руках — даже в руках человека, связанного магической клятвой — было опасно.

У меня уже был кандидат. Вега. Сильный маг, абсолютно преданная лично мне, не связанная ни с одной из придворных клик. Но говорить об этом с Разумовским сейчас было рано. Всему свое время.

Мы подошли к очередной двери. Она ничем не отличалась от других, но возле нее стояли двое стражников в такой же темной, безличной форме Приказа. Они отдали честь, и один из них вставил в почти невидимую щель магический ключ. Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая небольшое помещение.

Это была не камера и не пыточная. Скорее, комната для допросов. Голая, без окон. Стены, пол и потолок были покрыты звукопоглощающим материалом, гасившим даже шепот. В центре стоял простой металлический стол и два стула. На одном из них, спиной к двери, сидел человек.

— Жду за дверью, — сказал Разумовский и отступил назад.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с пленником.

Я сделал несколько шагов, чтобы он оказался в поле моего зрения.

Василий Шуйский. Брат всесильного Льва Сергеевича. Тот, кто правил и отдавал приказы. Тот, кто развалил страну. И тот, кто решил, что время Инлингов закончилось.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, стараясь придать своей позе небрежность, но выдавали его побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край сиденья. Его дорогой, но теперь помятый кафтан был запачкан пылью, на щеке краснел свежий синяк — видимо, оказал какое-то сопротивление при задержании. Его лицо, обычно надменное и самодовольное, сейчас было бледным и напряженным. Но в глазах, поднятых на меня, все еще тлели угольки высокомерия и ненависти.

— Ваше… Величество, — произнес он, и в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — Какая неожиданная честь. Удостоить своим посещением такую мелкую сошку, как я.

Я молча подошел к столу и сел напротив него. Я не спешил. Я давил паузой, заставлял его ждать, нервничать, чувствовать свое полное бессилие.

— Мелкая сошка, Василий? — наконец, проговорил я тихо. — Ты скромничаешь. Человек, который правил… Разве это мелко?

Он фыркнул, но я видел, как дрогнул его подбородок.

— Вас ввели в заблуждение. Я всего лишь верный слуга империи.

— Как и твой брат? Лев Сергеевич тоже верный слуга? — я наклонился вперед, упираясь локтями в стол и складывая руки. — Интересно, что он думает о том, что ты здесь? Хочет ли тебя вытащить? Или он уже списал тебя, бросив за ненадобностью?

По лицу Шуйского пробежала судорога. Страх. Чистый, животный страх перед своим могущественным родственником, чьей милости он, возможно, лишился.

— Он не имеет ко мне никакого отношения! — выпалил он.

— О, я уверен, — я улыбнулся, и моя улыбка не сулила ничего хорошего. — Так же, как не имел отношения к тому огненному шару, что упал на поместье Румянцева? Так же, как не имеет отношения к тому, что расследование того дела зашло в тупик?

Глаза Шуйского округлились. Он не ожидал такого поворота.

— Я… я не в курсе этих дел! Меня… меня тогда вообще в городе не было!

— Не в курсе? — моя улыбка исчезла. — И чем же ты был так сильно занят? Что помешало тебе найти убийц семьи императора? Или тебе было просто нужно, чтобы об этом быстро забыли?

Я видел, как он глотает воздух. Его надменность трещала по швам, обнажая трусливую, мелкую душонку.

— Ты сейчас в очень интересном положении, Василий, — продолжил я, понизив голос до доверительного, почти интимного шепота, который в этой голой комнате звучал зловеще. — Твой брат, скорее всего, уже считает тебя проваленным агентом. Разумовский выжмет из тебя все соки, чтобы добраться до него. А я… я могу быть твоим единственным шансом.

Он смотрел на меня с немым вопросом, смешанным с недоверием.

— Мне не нужен ты, — отчеканил я. — Ты — ничто. Мне нужна правда. Правда о том дне. Правда о твоей роли и роли Льва. Правда о том, кто отдал приказ. Ты дашь мне эту правду, и твоя семья — жена, сыновья, дочь — возможно, смогут избежать плахи. Они просто исчезнут в какой-нибудь глухой провинции. А ты… ты получишь быструю и милосердную смерть. Вместо того, чтобы годами гнить в каменном мешке, пока Разумовский будет по кусочкам отрывать от тебя плоть, пытаясь докричаться до твоего брата.

Я видел, как его воля рушится. Он дрожал мелкой дрожью. Он думал, что имеет дело с необузданным юнцом, который будет орать и угрожать. Но я предлагал ему сделку. Жестокую, но единственную.

— Я… мне нужно подумать, — прошептал он, опуская голову.

— У тебя нет времени на раздумья, — встал я. — Но я тебе его дам — до утра. Потом я передам