Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
Картины и фотографии дооттепельного времени имели дело прежде всего с идеальным телом вождя, трансформируя телесные особенности в совершенные черты лидера нации. Так, кепка Ленина роднила его с пролетариатом; выдающийся лоб свидетельствовал о недюжинном уме; его фигура, возвышающаяся над российскими просторами, говорила о масштабе личности; а широкий жест указывал путь в светлое будущее. Изваяния вождей из гранита и мрамора отсылали к незыблемости их авторитетов и вечности строя (равно как и сама фамилия Сталина), а монументальность облика еще раз закреплялась твердостью материала[209].
Оттепель, наоборот, не стремилась приукрасить образ правителя, не избегала заурядных телесных подробностей, в которых представал глава государства. Одежда, важнейший аспект репрезентации политика, становится все более неформальной: знаменитая широкополая шляпа и летний белый костюм Хрущева, как уже упоминалось, заменили военный френч. Эти приметы повседневной жизни почти не касались власти в сталинский период, избегавшей будничных и мимолетных образов. Величественное тело, свойственное королям, монархам, вождю революции и отцу народов, уходит с политической арены. Хрущев представляет повседневный модус власти, посредством которого народ узнает сам себя. Первый секретарь ЦК КПСС репрезентируется как простой смертный, в своем обычном земном воплощении. В то время как образы Ленина и Сталина носили вневременной характер («Он всегда с нами», «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить»), фигура Хрущева была укоренена в настоящем.
Главное отличие оттепельной фотографии от сталинского периода заключается в том, что наряду с парадными портретами и постановочными снимками, где руководитель страны представлен за работой или на отдыхе, внедряется новый стиль изображения – репортажный: снимки Хрущева во время выступлений на съездах, на встречах с делегациями, с известными людьми (Фидель Кастро, Валентина Терешкова), с представителями той или иной социальной группы (дети, женщины, темнокожие).
Вообще, фотографии Хрущева, обильно публиковавшиеся на страницах периодики, редко изображают его одного. Он всегда окружен людьми – товарищами по партии, членами делегаций, рабочими и т. д. Это еще одно отличие от изображений Сталина, возведенного на пьедестал, недоступного: мало кто удостаивался чести быть с ним сфотографированным (если речь не идет о сугубо постановочных фотографиях). В то время как Сталин занимал в кадре исключительно центральную позицию, Хрущев часто представлен сбоку. Он находится в окружении трудящихся, примерно на одном с ними уровне, не возвышаясь над группой. Фотографы часто используют широкий угол при съемке партийного руководства. Такой прием – когда в кадр попадает не только партийный вождь, но и его окружение – работает на «демократизацию» образа власти.
Теперь недостаточно зафиксировать присутствующих лиц, вытянутых в одну шеренгу, – репортер пытается поймать действие. Так, например, на одном снимке члены партии и правительства едят дыню[210]. На другом – Климентий Ворошилов отплясывает на гулянье пекинской молодежи во время своего визита в Китай[211].
Образ власти становится будничным, повседневным. Фотография могла показать советского вождя в домашней обстановке, читающим газету… «Советское фото» печатает снимок Дмитрия Бальтерманца, на котором мы видим Хрущева в Кремле как прохожего, затерявшегося среди простых советских граждан (ил. 6)[212]. Представители власти становятся будто бы незаметными для окружающих, мимикрируют под обычных людей, не выделяются среди прочих, за исключением представительства на трибуне Мавзолея или партийного съезда.
Ил. 6. Д. Бальтерманц. В Кремле (Советское фото. 1962. № 9)
Все чаще Хрущев и руководство страны изображались в движении – во время дискуссий, на улице, в мчащемся автомобиле. Движение становится приметой оттепельной власти, избегающей статичных образов. Впрочем, это характеризует время в целом: «Бег перестает быть отрицательным качеством и становится знаком юности (опять витальности, энергии, переполняющих тело эмоций)»[213]. С другой стороны, Элиас Канетти говорит о физической скорости как атрибуте власти, которая особенно возросла в технический век[214].
Со второй половины 1950-х годов камера фиксирует эмоциональный жест высшего руководства[215]. Изображение руководителя страны часто сопровождается оживленной жестикуляцией – аплодисментами, приветственным поднятием рук, их пожатием и размахиванием. Н. С. Хрущев разводит руками, сжимает кулаки, указывает пальцем – тело власти предстает в постоянной динамике. Движение воспроизводится даже покадрово – любое изменение в выражении лица и жестикуляции становится существенным[216]. Подобная раскадровка публикуется и в иностранной прессе во время визита советского премьера в США. Подпись в журнале United States news and World report: «Хрущев в действии: смеется, хмурится, грозится, жестикулирует».
На оттепельных снимках Хрущев часто представлен смеющимся или широко улыбающимся. Вообще улыбка становится телесным знаком новой эпохи, эмоциональный накал увеличивается по сравнению с началом 1950-х годов. Чаще всего улыбаются в советской фотографии шестидесятых Хрущев и космонавты – любимые герои оттепели. Знаменитая улыбка Гагарина являлась символом сердечности, открытости, дружелюбия советского народа, борющегося за мир во всем мире.
В оттепель возрастает индивидуальность каждого тела и внимание к его экспрессивным частям: к голове, лицу, глазам. Важную роль играют в кадре руки, которые люди протягивают для приветствия или голосования. Эти жесты становятся лейтмотивом в изображении оттепельной власти, самостоятельным и распространенным сюжетом[217]. На фотографии А. Новикова сотни рабочих московского завода «Каучук» голосуют за резолюцию, одобряющую заявление Никиты Сергеевича Хрущева[218]. Лица и руки, снятые крупным планом, выносятся на обложку «Советского фото»[219]. Аплодирующие руки студентов во время посещения Хрущевым университета в Джокьякарте играют первостепенную роль в кадре[220]. Хрущев постоянно изображается с поднятыми в приветственном жесте руками и шляпой, заменившей ленинскую кепку и ставшей одним из атрибутов оттепельной власти. Шляпа даже сама по себе становится объектом фотосессий[221].
Подобная фрагментация тела, где его части приобретают самодостаточность, говорит о смене классической парадигмы, о переосмыслении субъектно-объектной дихотомии, рождении новых стратегий человеческой репрезентации[222]. Фрагментация реальности, начавшаяся в фотографических экспериментах 1920-х годов и отвергнутая «Культурой два», возвращается в шестидесятые. Мир опять дробится, распадается на куски.
Журналы прибегают к нарезкам из фотографий, показывающих хронику событий. Жизнь страны предстает в виде новостного калейдоскопа, мозаики. Непрерывность политического процесса демонстрируют фотографии, смонтированные в виде киноленты, как стоп-кадры из фильма (например, снимки Анатолия Гаранина, сделанные на V Всемирном конгрессе профсоюзов[223]). Большое внимание уделяется стыковке снимков в рамках одной журнальной полосы. Снимки вступают в диалог между собой (например, говорящий Хрущев и внимающие ему слушатели). Умелый монтаж сообщает новый смысл опубликованным фотографиям, создавая значение посредством сочленения снимков.
Во время оттепели обнажается сущность медийного приема, становится видна сконструированность образа. Часто прямо в кадре можно увидеть, как Хрущева снимают на камеры профессионалы и любители. Во время западных поездок его окружает армия журналистов и фоторепортеров, нацеливших объективы на советского гостя. В «Советском
