Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
Ян Плампер пишет о том, что существенное влияние на репрезентацию власти оказывают свойства различных носителей: так, в свое время фотографии царя Николая II воспринимались в качестве обыденных по сравнению с картинными образцами, что повлекло за собой девальвацию образа императора и внесло определенный вклад в свержение монархии[195]. Похожий эффект можно наблюдать и в правление Хрущева. На смену живописным портретам приходит фотография, которая к этому времени значительно расширяет арсенал технических возможностей. Использование широкоугольной оптики, репортажный стиль, массовое тиражирование образов власти меняют ее статус на более повседневный. К этому же стоит отнести казуальный характер одежды, а также оживленную жестикуляцию, которая шла вразрез с устоявшимися ранее нормами в репрезентации советского вождя. Все вместе это повлекло за собой размывание прежних стандартов и сформировало канон оттепели.
Собранность поз, отсутствие лишних жестов в сталинский период имели дело с желанием контролировать тело, которое также является источником информации и средством невербальной коммуникации. По сравнению со строгими, застывшими фотопортретами Сталина, которых было не так уж много[196], оттепельная власть репрезентировала себя более неформально. Постепенно поведение людей в кадре становится естественным. Соответственно и власть выглядит более понятной, привычной, близкой народу, не чуждой земных радостей. При этом периодические издания не приукрашивали образ главы государства, не скрывали заурядности его телесных черт.
«Народность», незамысловатость облика Хрущева оборачивались другой стороной, ставя под сомнение его качества как руководителя. Так, например, А. С. Ахиезер полагал, что Хрущев «был слишком похож на простака с улицы, с которым можно было „сообразить на троих“, чтобы люди могли поверить в его способность олицетворять высшую Правду»[197]. Подобные изменения приводили к определенной девальвации и десакрализации власти:
Хрущев явно не обладал тем необходимым для послесталинского руководителя комплексом харизматических черт, в которых нуждалось централизованное под единым началом общество. Для большинства он ассоциировался, скорее, с типичным аппаратным чиновником, нежели лидером сверхдержавы, какой являлся СССР в 50-е годы[198].
При этом образ Первого секретаря ЦК КПСС часто выходил за рамки привычных поведенческих схем и дресс-кода:
Следует заметить также, что архитектор партийного строительства Н. С. Хрущев был слишком самобытен, слишком непредсказуем, слишком угловат, чтобы полностью раствориться в предложенной ему роли. Как справедливо было отмечено, он ощущал себя иной раз народным вождем в архаичном значении этого слова, защитником трудящихся от бюрократии, носителем высших социалистических истин. В этой своей двойственности он был равно неприемлем и партийными иерархами, не знающими, что им принесет завтра, ни рядовыми гражданами, видевшими в Хрущеве олицетворение бюрократии[199].
Отношение к Хрущеву и его реформам было достаточно противоречивым. Им были недовольны сторонники Сталина, которые не могли простить Хрущеву ХХ съезд КПСС. В свою очередь, либеральные круги считали недостаточным разоблачение сталинской политики и требовали его продолжения. Все это сказалось на потере доверия к власти и олицетворявшему ее лидеру[200]. Непривычность поведенческой модели главы государства, его «свойский», повседневный характер, утрата сакральности повлияли и на способы представления власти на страницах журналов.
Здесь нужно подчеркнуть, что визуальный режим оттепели, проявивший себя в том числе в образах первых лиц страны, отличался не только от сталинских, но также более поздних норм 1970–1980-х годов. Между тем порою проводится унифицирование тенденций позднего социализма, что представляется определенным упрощением. В упоминавшейся книге Алексея Юрчака характерной чертой позднего социализма (с конца сталинского периода до начала перестройки) названа стандартизация политического языка и наглядной агитации. По мнению автора, в это время происходит «нормализация визуального дискурса, которая проявилась в изображении всех политических фигур Советского государства», особенно в кино– и фотопропаганде[201]. Юрчак пишет об устранении «авторского голоса», который после Сталина выступал лишь ретранслятором существующего знания, а также о подчеркнутой интертекстуальности, заключающейся не только в повторении целых «блоков» текста в разных статьях, но и связи этих текстов с визуальными формами[202]. Гипернормализация идеологического дискурса выражалась в повторяемости и стандартизации формы, следовать которой стало важнее, чем уделять внимание смыслу высказывания[203]. В связи с этим перформативная составляющая высказываний стала важнее констатирующей, описывающей реальность, а общая темпоральность дискурса повернулась в сторону прошлого[204].
Картина, представленная Юрчаком, выглядит вполне правдоподобно, если речь идет о 1970-х и первой половине 1980-х годов. Но оттепельные тенденции имеют уникальные черты, отличные как от брежневского застоя, так и от времени правления Андропова и Черненко. Период перестройки – совершенно новый этап, и он внес существенные изменения в способы репрезентации руководителей страны.
Оттепель характеризует появление экспериментальных кадров, эмоциональных (субъективных) интонаций, выходящих за рамки протокольных фотографий, столь распространенных в дальнейшем, хотя, безусловно, протокольные снимки встречались и в хрущевское время. Для эпохи шестидесятых важна форма высказывания, внимание к языку, что проявлялось в том числе на визуальном уровне. Так и «ирония вненаходимости», о которой пишет Юрчак и которая, по его мнению, привела к изменению символического порядка советской системы, была чертой 1970–1980-х годов, но не оттепели, сделавшей ставку на искренность высказывания.
Оттепельный репортаж: динамика власти
Любой вождь персонифицирует массу, «дает ей свое имя, свое лицо и свою активную волю»[205]. Лидер – воплощение нации, ее символ, что наделяет его образ исключительной значимостью. Это касается и телесных репрезентаций, посредством которых оттепельная власть манифестировала себя читателям советских журналов.
Эрнст Канторович в своем труде по политической теологии Средневековья утверждал, что тело правителя – это не просто физическое тело, это прежде всего политическое тело. Если природное тело смертно и подвержено болезням, то политическое тело свободно от недостатков и немощей[206].
На фоне гомогенной массы советских людей, объединенных в одно «гипертело», лишь тело вождя обладало уникальностью и наделялось индивидуальными чертами, часто гипертрофированными[207]. Подобно телу короля, советский вождь имел нематериальное тело, в котором персонифицировалась его функция лидера нации, и тленную оболочку:
В качестве своей материальной сущности Ленин был маленького роста, с небольшими глазами, лысеющим человеком, страдающим атеросклерозом, мигренями, а под конец параличом, слабоумием и галлюцинациями. <…> Преемник Ленина был коренастый, смуглый, рябой грузин, с частично деформированной левой рукой, а также, как сообщают, с перепонкой на левой ноге. Конверсия обеих невзрачных фигур в возвышенные тела лидеров – дело репрезентативных техник, которые в наши дни ассоциируются в первую очередь со знаменитостями Голливуда[208].
