Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
Я посмотрел на Зимина.
— Виктор Игнатьевич. Вы получите доступ ко всем архивам, включая запретные. Я подпишу указ. Если жрецы будут препятствовать — арестуйте их за саботаж и предательство. Найдите решение. Я не верю в богов, но верю в разум.
Я перевел взгляд на Крутикова.
— Борис Федорович. Все незапланированные расходы на «очистительные обряды» замораживаются. Как и отчисления храмам. До особого распоряжения. Все средства — на армию и науку. Попробуйте меня переубедить если я не прав.
Наконец, я посмотрел на мать Серафиму.
— А вы, матушка, передайте Первожрецу, что если его боги действительно всемогущи, пусть они сами остановят мертвяков. Без моих денег, без моих солдат и моих магов. Империя больше не будет платить за обещания. Если боги не могут защитить свою паству, то зачем нужны такие боги?
В комнате повисла гробовая тишина. Они смотрели на меня с новым выражением — в нем был шок, злоба, но и… страх. Я только что в одиночку перечеркнул годы их сложных интриг и договоренностей. Я действовал не как политик, а как генерал на поле боя. Отдавал приказы. И ожидал их исполнения.
— Совещание окончено, — объявил я. — К следующему совещанию, что состоится через три дня, жду ваших предложений и планов. Не опоздайте.
— Ваше Величество, — губы Шуйского чуть кривились от едва сдерживаемой злости. Он понимал, что стул под ним плавно превращается в острый кол. Ему бы бежать сломя голову, но власть, она как мед — начнешь есть и не сможешь сразу поверить, что все… кончилась. — Прежде чем вы покинете нас, всем нам хотелось бы знать, кто вы такой. Нет, в вашем праве Древней крови никто не сомневается. Но откуда вы взялись? Где были все это время? Почему о вас никто и никогда не слышал? Нам надо как-то объяснить народу смену власти. С нами нет сейчас Давыдова Игнатия Тимофеевича — министра информации и связей с общественностью, но он должен будет подготовить план, как безболезненно сообщить о вас народу.
— И где же этот достойный человек? –нахмурился я.
— В Персии. Его дочь выходит замуж за сына сатрапа Альбакана. Уже неделю там гостит. Мы его срочно вызвали и, думаю, он прибудет уже сегодня.
— Что ж, причина уважительная. Что же до остального… Скажем так… Я старше всех вас вместе взятых в сотню раз. Не смотрите на мое молодое лицо — оно не отражает того, что внутри меня. Я вижу каждого из вас насквозь и скажу честно, не все мне нравится. Как и откуда я взялся — додумайте сами. Написать красивую историю о, например, сыне императора, что был долгое время спрятан, не составит труда. Как и в нее поверить.
— А кто не поверит?
— Тем я… сочувствую.
— Ты не император!!! — вскочила мать Серафима. — Без благословения богов…
— Плевать на них. Боги…– презрительно скривились мои губы. — Жалкие трусы, трясущиеся за свои жизни. Предатели, бросившие тех, кто в них верил…
— Не смей так говорить, мальчишка!!! –заорала она. — Боги все видят и покарают тебя…
— МОЛЧАТЬ!!! — рявкнул я так, что стекла задрожали. — Ни хрена они мне не сделают! Не смогли тогда, не смогут и сейчас. И поверь мне, я знаю о них намного больше, чем ты. Жалкие, никчемные создания. И да, обрадую тебя. Мой первый приказ — да услышат его все! — больше Российская империя не отдаст в Божественную Сотню ни одного мага. Все отборы туда с этого момента отменяются. И если ТВОИМ богам это не понравится — пусть приходят ко мне. Мне найдется, что им сказать. На этом совещание окончено.
Развернувшись и больше не обращая внимания на ее гневные крики, я вышел, взяв за руку Настю. Несмотря на напряжение, на душе было хорошо и легко. Я, конечно, осознавал, что только что плюнул богам в лицо, и теперь оставалось ждать, когда и как они отреагируют. Утрутся или заявятся, чтобы лично покарать меня. Посмотрим…
Тишина моих покоев после гулкого, пропитанного чужими амбициями кабинета показалась раем. Я скинул с себя тяжелый, расшитый золотом кафтан, швырнул его на спинку кресла, словно сбрасывая с кожи невидимую, липкую пленку министерского лицемерия. Воздух здесь, пахнущий дымом камина и воском, был моим. Без примеси страха, лести и затаенной вражды.
Но отдыхать было рано. День, только набирающий обороты, требовал действий. Я мысленно вызвал одного из своих Духов-Воинов — безмолвный приказ был услышан мгновенно. Через несколько минут в дверь постучали. Трижды, четко.
— Войди.
Дверь отворилась, и на пороге возникли две фигуры. Та, что впереди — высокая, стройная, с лицом, что нельзя было назвать красивым в общепринятом смысле, но которое невозможно было забыть. Острые скулы, прямой взгляд серых глаз, темные, практичной длины волосы. Наталья Темирязьева. Она была в простой дорожной одежде, но держалась с той самой, знакомой мне несгибаемой уверенностью.
А за ее спиной, прячась в ее тени, — хрупкая, как тростинка, девочка лет тринадцати с огромными, полными испуга глазами цвета весеннего неба. Вероника. Единственная оставшаяся в живых из всего многочисленного рода Темирязьевых. Та самая, что выжила тогда в аду, где погибла вся ее семья.
Я вызвал их сразу после совещания. Приказ был передан через Разумовского — его паутина связала нас быстрее, чем любая официальная почта. Хорошо, что они были в Новгороде.
Наталья вошла, ее взгляд скользнул по мне, оценивающе, привычно анализируя обстановку. Вероника робко переступила порог, ее пальцы вцепились в плащ Натальи.
— Ваше Величество, — коротко кивнула Наталья. В ее голосе не было ни подобострастия, ни страха. Было уважение, выкованное в общем котле бедствий.
— Наталья. Вероника. Проходите, — я указал на кресла у камина. — Садитесь. Выглядите так, будто проскакали сто верст без остановки.
— Почти так и есть, — Наталья позволила себе легкую улыбку, опускаясь в кресло.
Вероника скромно устроилась рядом на краешке, не отпуская ее плаща.
И вот тут случилось то, чего я, признаться, не ожидал, но в глубине души надеялся на это. Вероника смотрела на меня. Сначала растерянно, будто что-то пытаясь вспомнить. Ее брови сдвинулись. Потом в ее глазах мелькнуло недоумение, сменившееся медленным, растущим изумлением. Она видела меня последний раз больше года назад. Тогда я
