Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
— Боишься ты или нет, они всё равно попытаются это сделать. А нам придётся их остановить.
У него была совершенно мальчишеская улыбка. Очень яркая, особенно если сравнивать с тем, как только что недовольно кривились его губы:
— Нам?
— Нам, — подтвердил я. — Всеми способами. Всеми умениями. Вложив в это силы, знания, удачу, о которой вечно говорят из каждого окна. Айурэ вряд ли захочет падать на колени, даже если из его рук вырвут меч.
— Если под мечом ты подразумеваешь дохнущие поля солнцесветов, которые не смогут питать Небеса, то меч наш город держит примерно вот так, — Август сжал два пальца, показывая этим, что тяжёлый клинок таким способом не удержать и он вот-вот упадёт. — Но, это не повод не помочь ему поднять клинок с земли. Ты точно решил попытать счастья через портал?
— Да.
За этот ответ я удостоился дружеского похлопывания по плечу:
— Другой бы сказал, что молодость склонна к горячим и глупым попыткам рискнуть собою. Но не я. Во-первых, тебе почти тридцать, и я не могу списать твоё решение на горячую кровь, которая действует без всякого совета с мозгом. Во-вторых, верю, что ритесса Рефрейр стоит любого риска. Полагаю, ты бросился бы её спасать из щупалец Ила, даже если бы она просто оставалась для тебя обычной знакомой.
Я подумал об Иде. О странном влечении, что нас связывало. О снах с ней. О том, насколько рядом мне хорошо и спокойно. И что мне хотелось бы, чтобы она была со мной как можно дольше.
Возможно, даже навсегда. Необъяснимое чувство, которого у меня никогда ни с кем раньше не было.
И Капитан прав. Даже если бы не всё это, я бы не бросил Кобальтовую колдунью, зная, что есть хоть один шанс вытащить её с дальних рубежей. Рейн назвал бы меня идиотом, сказал бы, что его уроки пропали втуне.
— Так и есть.
— Жаль, это приключение я не могу с тобой разделить, — налетевший порыв ветра растрепал его светлые волосы. — Но если в Иле и может кто-то выжить, так это ты. Мы дождёмся вас.
— Не стоит. Это может затянуться. К тому же, я могу и не вернуться. Полагаю, провести остаток жизни с двумя не самыми улыбчивыми россами — это не то, о чём ты мечтаешь. Уходите в Шестнадцатый андерит, там Ил уже не имеет такой силы. Сообщи Голове, Болохов скажет тебе что. Полагаю, все с ног сбились, нас разыскивая. Мы с Идой вернёмся сами.
— Если её солнцесвет пуст…
— То я найду способ сообщить, и попросить помощи у тебя, — говорил я уверенно. — Если через месяц ничего не изменится, позаботься об Элфи. И она скажет тебе, где мы. Она чувствует…
Я очень надеюсь, что она уже вернулась в Айурэ. Все сроки вышли.
— Даже не сомневайся.
На том и решили.
Мы вернулись обратно к костру, и Ларченков, точно тигр в клетке меривший пятачок пространства стоянки шагами, сказал мне:
— Верните её назад, риттер.
Я кивнул. Он протянул мне свой здоровенный плащ, в который я мог бы укутаться, точно младенец в полковое знамя.
— В портале холодно. И если домчитесь, ей он точно пригодится.
Я возражать не стал. Капитан собрал мне в сумку немногочисленную еду, туда же сунул крохотный двуствольный пистолет и капсулу с порошком солнцесветов. А после протянул на ладони два сияющих портальных камня:
— Ну, Медуница. Выбирай свой счастливый билет. Посмотрим, насколько Рут на нашей стороне.
Глава четырнадцатая
На берегу
Это озеро было самым большим из виденных мною. Бесконечное, похожее на море, без всякого намёка на противоположный берег. Впереди лишь нечёткий горизонт и почти лежащий на нём разжиревший, раздувшийся словно от выпитой крови, месяц. Сейчас он выглядел особенно отвратительно и отталкивающе.
Рут оказалась на нашей стороне, я угадал с портальным камнем и практически умер во время перемещения, так долго длился холод. Я ни разу не забирался настолько далеко от Шельфа так быстро. А потому следующий час расплачивался, трясясь от холода, корчась от боли в ушах и пытаясь остановить кровь, хлещущую из обеих ноздрей. Плащ Ларченкова стал настоящим спасением, сохраняя моё тепло.
Иды рядом не оказалось, что не удивительно, пускай меня и бросило на то же место, где несколькими днями раньше очутилась она. Я видел отпечатки её башмаков, оставившие раны в нежном лишайнике — и примерно понял направление.
Так я и добрался до озера.
Свинцово-розового, с блеском месяца на ломких волнах, дышащего холодом, пахнущего горечью незнакомых мне трав, обдающего мелкими брызгами. Существа на треугольных крыльях, с треугольными хвостами и треугольными головами, носились под водой, закладывая лихие виражи, дерясь друг с другом за бледных мучнистых рыбочервей, добытых со дна. Иногда кто-то из них проигрывал бой и тогда в воздухе сверкали рубиновые капли, а изломанные тела разбивались о камни или исчезали в глубине, в свою очередь становясь прокормом для рыбочервей.
Из озера вырастали четыре колонны, каждая не уступала размерами колокольне главного собора Рут. Их словно собрали из отшлифованного гематита, из бесконечного множества блестящих кусочков, поставленных друг на друга.
Под ногами хрустели ракушки. Здесь их были тысячи… сотни тысяч. Миллионы. Небольшие, плоские, мраморного цвета, с тонкой бордовой каймой, они плотным слоем покрывали берег. Волны накатывали на них, проникали, стремясь дальше, а потом, обессилев, досадливо шелестя, отступали, оставляя после себя розовую, зло шипящую пену, тающую на ветру.
А затем всё повторялось вновь.
Раз за разом. Из вечности в вечность, пока светит месяц.
Между ракушек сновали ядовито-зелёные мокрицы, прыгучие, суетящиеся, как только вода успевала схлынуть, охотящиеся за кусочками бурых водорослей и начинающие ярко светиться, стоило моим башмакам оказаться рядом с ними.
А ещё среди пены и раковин лежали мелкие кубические камушки, похожие на стальные: сглаженные прибоем, отполированные до блеска в течение сотен лет. Они сверкали, стоило лишь на них попасть свету месяца, и я поднял один, с удивлением разглядывая свое отражение. Пальцев коснулось едва ощутимое, неожиданное тепло.
В этот момент далеко-далеко я заметил знакомую тонкую фигурку, следящую за волнами, и, забыв обо всём, побежал к ней. Ветер с озера трепал
