Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь - Арина Арская

Высокие скулы, придающие лицу аристократизм и вечную, непрошибаемую отрешенность.

— Без твоего разрешения он не сможет их никуда вывести, — тихо и чётко проговаривает она. И вскидывает одну, такую же идеально выщипанную, седую бровь. — И ты ему не позволишь вывести за границу моих внуков.

Она высокомерно ведёт острым плечом и вскидывает подбородок.

— Оформи запрет на выезд. И всё.

Я усмехаюсь. Звук получается коротким, колючим и отчаянным, а затем говорю:

— Так бы поступила ты.

Мой голос тихий, но уверенный и ровный. Внутри всё дрожит, но снаружи — лёд.

— Ты мне не разрешала общаться с отцом. Видеться с ним.

Мама хмурится. На её высокой, гордой переносице залегает глубокая, знакомая с детства вертикальная морщина. Морщина злости. И ревности.

— Я… — начинает она.

Я не отвожу взгляда. И в груди моей, в самой её глубине, где до сих пор живёт обиженная девочка, вспыхивает старая, подростковая обида. Ярким, ядовитым пламенем.

Картины одна за другой — папа у подъезда с пакетом подарков, его смущённая улыбка. Мамины истерики на кухне, хлопанье дверьми. Её крики, что я предательница. Запертая на ключ дверь в мою комнату в те выходные, когда он должен был приехать за мной. Его растерянное лицо за дверью, когда я, рыдая, сказала, что не смогу. Что мама расстроится. Что мне нельзя с ним встречаться.

А через год — звонок из милиции. Автокатастрофа. Его больше нет. Навсегда.

— Ты до сих пор меня не простила, — тихо говорит мама, и в её голосе впервые за сегодня звучит не злость, а усталость..

Я слабо улыбаюсь, и губы мои предательски дрожат.

— А ты? А ты просила у меня прощения? За то, что ты запирала меня на ключ и не выпускала из дома, когда приходил отец? И когда мне врала, что папа не приходил… Когда блокировала его номер на моем телефоне?

— Я поступала так, как считала правильным на тот момент! — мама внезапно повышает голос до крика и бьёт костяшками пальцев по столу. Громко, резко. Стеклянная солонка подпрыгивает с жалким звяканьем. — Я не знала, что он погибнет! Я не знала, что через год его не станет!

— А если бы знала? — мой собственный голос звучит хрипло, почти по-звериному. — Если бы ты знала, что он через год после вашего развода умрёт, ты бы позволила мне быть с ним? Ты бы позволила проводить с ним время?

— Он был неудачником! — взвизгивает она, и её надменное лицо искажается гримасой давней, невыплаканной ненависти. — Неудачником! И да, я не хотела, чтобы вы с ним общались! Он на тебя плохо влиял! Это моё материнское право было — не позволять тебе общаться с жалким, никчёмным мужиком, который не любил меня!

— Но он любил меня! — я кричу в ответ и резко подхожу к столу, опираюсь обеими руками о столешницу. Дерево твёрдое, прохладное. Я с силой откладываю яблоко в сторону. Оно с глухим стуком катится по столу. — Он любил меня! А я любила его! Он был моим отцом!

Горло у меня схватывает болезненный, тугой спазм. Слёзы, которых не было целый год, которые высохли в кабинете у Ольги Викторовны, сейчас подступают комом, жгучим и нестерпимым.

Я тихо всхлипываю, прижимаю ладонь ко рту, смотрю в сторону, на запотевшее от пара с плиты окно. Проглатываю этот ком. Закрываю глаза. И выдыхаю.

— Я не хочу быть такой матерью, как ты.

— Ну вот, — фыркает мама и встаёт. Стул с противным скрипом отъезжает назад. — Ты и останешься без детей. Я всю жизнь тебе посвятила, а ты всё о папочке своём, о папочке вспоминаешь. Он и умер, скорее всего, назло мне, чтобы ты могла меня обвинять, какая я была плохая мать.

Я открываю глаза. Смотрю на неё. На её сжатые губы, на её гневный, несправедливый взгляд.

— Если они действительно захотят уехать с отцом, — я понижаю голос до решительного, почти беззвучного шёпота и смотрю на неё исподлобья, — то я не буду их держать. Пусть едут.

Я вижу, как она замирает. Как её глаза расширяются от изумления и гнева.

— Спасибо, мам. Ты… позволила мне определиться с моим решением. Арсений — больше мне не муж. Но он всё ещё отец. И он — хороший отец. Он любит детей. А они любят отца. Да, я ревную. Да, мне больно, но моим детям не должно быть больно из-за меня.

Я делаю паузу, набираю воздух в лёгкие, чувствуя, как с каждой секундой во мне крепнет странное, ледяное спокойствие.

Мама подается ко мне через стол, и впивается в мои глаза взглядом, полным боли и презрения.

‍— Но любят ли они тебя, Поля? Любят ли они тебя, раз так легко готовы уехать с отцом и с чужой тёткой?

— Но я не добьюсь от них любви запретами и истериками. — Я усмехаюсь, и звук этот горький-горький. — У тебя же ничего не вышло.

6

Снег под сапогами тихо похрустывает.

Этот ритмичный звук — успокаивает и умиротворяет. Я делаю глубокий вдох морозного воздуха.

В руках бумажный пакет. Он источает сладкий, уютный запах шоколада.

Я купила шоколадные кексы.

Их любит Ариша. Их обожает Павлик.

Сегодня вечером мы посмотрим какой-нибудь дурацкий мультик, я пожарю попкорн с карамелью и сливочным маслом, чтобы кухня пахла детством и счастьем.

Потом, может быть, почитаем вслух какую-нибудь глупую книгу, и я не буду гнать их по своим спальням.

Мы все втроём заснём в моей большой постели: я накрою их одеялом, прижму к себе, вдохну запахи их волос — яблочный шампунь Арины и спортивную мальчишечью энергию Пашки.

И буду слушать их ровное дыхание.

Эти месяцы, эти недели, эти дни — всё, что у меня осталось до Лондона, — я буду выжимать из них каждую каплю.

Каждую крошку. Даже домашние уроки, эти вечные муки с уравнениями и правилами, теперь будут для меня благословением.

Я не позволю унынию затопить себя. Не буду спрашивать «почему?»

Этот вопрос — как нож в старой ране: только глубже вгоняет лезвие, делает больно, а ответа не приносят.

Я буду лёгкой. Я буду весёлой. Я буду мамой, которую вспоминают со светлой улыбкой где-то там, в туманном Альбионе.

Я подхожу к калитке, роюсь в сумке замёрзшими пальцами в поисках ключей.

Когда я открываю калитку, то слышу:

— Полечка! Приве-е-ет!

Голос знакомый, громкий летит ко мне через улицу.

Я оборачиваюсь.