Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь - Арина Арская

— Не только ты хочешь начать жизнь с нуля, — говорю я и сажусь рядом с ним на холодный камень подоконника. Поправляю воротник блузки. Пальцы дрожат. — Я хочу открыть свой косметический магазинчик.

Смотрю перед собой на идеально белую, безжизненную стену. Арсений молчит, и это молчание — знак продолжать.

— Не просто магазинчик косметики, — выдавливаю я, приглаживая юбку на коленях. Ткань шерстяная, колючая. — Но еще… небольшую лабораторию. По созданию всяких кремушков, масочек, шампуней…

Перевожу взгляд на его строгий профиль. Он слушает, не двигаясь.

— Помнишь, я по юности любила смешивать всякую ерунду и намазывать все это на лицо?

От воспоминания о том далеком, теплом прошлом, о нас — молодых, влюбленных, в груди не сжимается острая боль.

Лишь тупая, знакомая тяжесть под сердцем. Как старый, неизлечимый недуг. Я просто привыкла к ней. Она стала частью меня.

— Помню, — тихо говорит Арсений и наконец поворачивает ко мне голову. Уголок его губ чуть вздрагивает — подобие улыбки. — Бизнес-план неплохой.

— Пока вы… пока вы с детьми будете в Англии, — говорю я удивительно спокойно, даже жизнерадостно, — я займусь личным брендом косметики. Буду ходить на обучение, найму персонал, запущу первую линейку уходовой косметики. Назову её как-нибудь романтично, — снова эта дурацкая, натянутая улыбка. — Зря я, что ли, с тебя стрясла столько денег при разводе?

— У тебя все получится, — заявляет он серьезно, уверенно. В его голосе нет ни капли сомнения. Он всегда верил в мои силы. Кроме веры в наш брак. — Ты большая молодец.

Я отвожу взгляд от него, снова упираюсь в белую стену. Пожимаю плечами, чувствуя, как предательская теплота подступает к глазам.

— Ну, я хотя бы постараюсь быть молодцом и умницей, — шепчу и складываю ладони на коленях.

Пальцы сами находят край юбки и начинают нервно теребить ткань.

Арсений замечает это движение. Замечает мое напряжение.

— Ну, ты же попросила сегодня о встрече не для того, чтобы я одобрил твой бизнес-план, — говорит он мягко.

— Нет, — выдыхаю я, опуская голову. — Не для этого.

Набираю полной грудью воздуха. Он пахнет холодом и пылью. С мрачной решительностью поднимаю на него взгляд. Скольжу по его лицу — высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Останавливаюсь на глазах. Темных, непроницаемых.

— Ты должен мне кое-что пообещать, — шепчу я.

Голос срывается.

— Что именно? — так же тихо спрашивает он.

— И ты должен это пообещать мне с глазу на глаз. Без лишних ушей. Без лишних вопросов. Пообещать лично мне, — Хмурюсь, стараясь придать своим словам максимальный вес. — Даже дать клятву.

Арсений тяжело вздыхает, отводит глаза на секунду.

— Ты меня начинаешь пугать, Поля. В чем дело?

— Я дам тебе разрешение вывести наших детей в Англию.

Произношу это четко, глядя ему прямо в глаза. В горле першит, слезы подступают комом, обжигают носоглотку.

— Я принимаю это. Мне принять это решение очень тяжело, и я буду… — закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается первая предательская слеза. Она горячая, соленая. — Я буду по ним очень скучать.

Открываю глаза. Пусть видит. Пусть видит эти слезы, эту тоску, эту слабость. Пусть видит, какую цену я плачу за свое «молодец» и «умница». Я не буду врать. Не буду притворяться сильной.

— Я отпущу детей, — медленно и четко проговариваю я, но в голосе проскальзывает хрипота. — Отпущу. Но ты пообещай мне, что когда… что если они захотят улететь обратно. В любой день. В любое время суток… ты вернешь их мне обратно?

Делаю паузу, давая ему прочувствовать каждое слово.

— Как только они заикнутся о том, что хотят быть со мной, увидеть меня, обнять меня, ты… — голос снова дрожит, я сжимаю кулаки, — ты берешь Аришу и Павлика в охапку, тащишь в самолёт и возвращаешь их мне. Немедленно. Без разговоров. Без уговоров. Без оправданий.

По второй щеке стекает вторая слеза.

Арсений смотрит на меня. Молча. Потом его взгляд смягчается. Он находит мою руку на коленях, покрывает ее своей. Его пальцы — теплые, твердые, знакомые до боли. Он мягко сжимает ее, подается чуть ближе ко мне.

‍— Обещаю, Поля. Обещаю. Если они захотят тебя увидеть, обнять, вновь оказаться рядом… я верну их тебе. Я их привезу обратно.

— Запомни это, — говорю я и в ответ сжимаю его руку так крепко, что костяшки белеют. Чтобы он почувствовал в этой хватке не благодарность, а женскую угрозу. Обещание мести, если он нарушит слово. — Ты мне обещал. Запомни этот момент, как ты мне обещал, что вернешь мне детей, если они… захотят обратно ко мне.

— Запомнил, — медленно кивает он. В его глазах — неожиданное уважение.

И какая-то тень… вины?

Я выдергиваю руку из его захвата. Резко, будто обожглась. Потом тянусь к своей кожаной сумке, стоящей у ног на полу. Несколько секунд роюсь в ней, сердце колотится бешено. И наконец достаю оттуда тонкую папку из желтого картона.

Протягиваю ее ему.

— Это разрешение на выезд. Заверено у нотариуса.

Арсений медленно, почти неверующе, принимает папку. Раскрывает ее. Смотрит на официальную бумагу, на печати, на мою подпись — ровную, уверенную, которую я репетировала, чтобы рука не дрогнула.

Потом поднимает на меня глаза. Он потерял дар речи. Он явно ожидал сцен, истерик, борьбы. Всего чего угодно, но не этого.

Я нервно поправляю волосы, смахиваю с щек влагу и слабо улыбаюсь.

— Ты хорошим папой был, Арсений. — Голос снова срывается. — И лишь поэтому я с тобой сейчас веду разговор и иду навстречу. Ты хороший отец, я это признаю.

Пытаюсь улыбнуться снова, но чувствую, как лицо перекашивает гримаса боли. Сводит скулы.

— Полина… — тихо, хрипло отзывается он и снова тянется ко мне, чтобы взять за руку.

Но я резко вскакиваю с подоконника, подхватываю сумку, накидываю ремень на плечо. Спешно отхожу от него на несколько шагов, поворачиваюсь спиной. Я чувствую его растерянный взгляд на своей спине.

Чувствую, как по лицу ручьем текут слезы. Еще секунда — и я брошусь к нему, вырву эту папку, разорву ее, буду умолять все забыть, оставить детей здесь, со мной…

Я сжимаю ручку сумки. Дышу глубоко и рвано. Морозный мартовский воздух за окном кажется таким привлекательным… выбежать туда, кричать…

— Спасибо, Полина, — тихо, почти неслышно говорит он сзади. — Я этого не забуду.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Киваю ему в пространство, проводя ладонью по мокрому лицу, и быстрыми, уверенными шагами иду к выходу. Мои каблуки снова отстукивают по пустому керамограниту.

Дверь тяжелая. Я толкаю