Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— Радикально.

— Я стал ленив и беспечен в последнее время. И просто сижу, да жду.

— Чего?

Он озорно глянул на меня:

— Чудес, Раус. Чтобы всё сложилось так, как я хочу.

— «Как хочешь»? Ух. Такого можно ждать веками. Рут вечно подсовывает нам совсем не то, чего мы желаем.

— Вот. Ты меня понимаешь, — важно кивнул мой собеседник. — Впрочем, лучше поболтаем позже, а то твоя дама будет расстроена тем, что ты так долго её игнорируешь.

— Прости? — я не понял.

— Ритесса, которая сегодня на заре отправилась в твою квартиру, — последовал любезный ответ. — Та, прошлая, мне конечно, понравилась больше. Эта на мой вкус слишком высоковата и куталась в плащ. Явно не желала, чтобы видели её лицо. Надеюсь, на моём пороге не появится ревнивых мужей.

Я хмурился и соображал. Можно было бы подумать, что речь идёт об Иде, она высокая, но «на заре» она была рядом со мной и уж точно не пряталась под плащом, в противоположном районе города.

— Она не представилась?

— Нет.

— Ты её не остановил?

Я получил взгляд из серии «за кого ты меня принимаешь»?

— Я не твой привратник, риттер. К тому же, достаточно воспитан, чтобы не спрашивать у дамы, по какой причине она решила нанести визит моему жильцу сверху. Вот в этих вопросах я точно не любопытен.

Всё очень странно.

— Когда она ушла?

— Плохо слушаешь. Я сказал, она будет расстроена, что ты к ней не спешишь. Она никуда не уходила.

Я поторопился наверх, усиленно соображая, что происходит.

Дверь в квартиру была закрыта.

Почти.

Так на первый взгляд и не заметишь, что замок отперт и есть маленький зазор.

Я потянул на себя, входя, слыша отдалённую игру клавесина. Проверил все комнаты по пути, никого не нашёл. Амбруаз был на половине бутылки красного и предавался светлой меланхолии, его тонкие кисти рук порхали над клавишами. Я не собирался ждать, когда он завершит композицию, щёлкнул пальцами, заставляя старого учёного посмотреть на меня:

— Кто-нибудь приходил?

— Приходил? — он нахмурил кустистые брови. — Нет, риттер. Не припомню такого. А что?

— Дверь не заперта.

— Хм. Странно. Я никуда не отлучался и никого не впускал. Служанки сегодня дом не посещали.

Я махнул, мол, занимайся дальше, заглянул в кабинет, проверил комнаты Элфи, уже начиная подозревать, что старина Гаррет столь странно пошутил. Хотя это не в стиле владельца заведения.

Поднялся на второй этаж, в оранжерею. Древо приветствовало меня шелестом листьев, дверь к личинке была надёжно заперта.

Ни-ко-го.

Остаётся спрашивать сов: «что это было?»

Я вернулся в кабинет в некотором ошеломлении и даже смущении. Выдвинул кресло, сел и только тогда заметил несоответствие на моём рабочем столе.

Возле чернильницы, на чистом прямоугольнике белой бумаги, лежала большая медная монета.

Росский пятак.

Тот самый, который я выбросил по пути в андерит и о котором так легко забыл.

Глава девятая

Седьмое письмо

Я мог бы сказать, что Август Нам — большой оригинал, если бы не был ещё большим клюнутым совой чудаком, чем он.

Обычно благородные, особенно если им повезло принадлежать к одному из Великих Домов, вроде Жаворонка, селятся в Айурэ согласно традициям. Локально и обособленно. Поближе к своим.

Сия традиция возникла в прежние столетия, когда конфликты между Домами были не чета нынешним и кровь на улицах лилась рекой. Тогда толпой отбиваться от врагов было проще.

Впрочем, и нападать тоже.

Теперь же, в нашу странную сонную эпоху, времена наступили гораздо более мирные. Горячая кровь выдохлась или же ей помогли стать куда менее… так сказать… густой, выбирайте, что хотите. Поэтому новые поколения Чаек, Жаворонков, Журавлей, да Грачей вылетают из фамильных гнезд, расселяясь в местах, которые им куда больше по нраву, чем кладбищенская тишина Великодомья.

Благородные постепенно расселяются по Айурэ и даже его отдалённым пригородам, все дальше и дальше уходя от дворца Первых слёз.

Август Нам решил поселиться возле отвесного берега Соловьиной Купели и его бежевый трёхэтажный особняк нависал над золотистой водной гладью городской бухты, узким каналом связанной с Эрвенорд. Этот бойкий, всегда живой район, зажатый на перешейке между Пляской Страниц и Птичьим Колодцем, украшенный огнями, даже для меня был слишком шумен.

И… слишком жив.

Его вечная кутёжная суета, продолжающаяся от заката до рассвета, куда более ярка и неуемна, чем в Кожаном Сапоге или Талице. И я, пожалуй, не готов припасть к подобному бодрящему потоку за все сокровища мира. После Ила, где кровь порой кипит из-за свалившихся на тебя событий, ваш покорный слуга желает толику спокойствия и отдыха.

А на северном берегу бухты Соловьиной Купели с этим довольно большая напряжёнка.

Впрочем, сам дом Августа мне нравится, в отличие от той суеты, что творится вокруг него. Здесь высоченный надёжный забор, три связанных между собой висячими переходами круглых садика, тенистых и в некоторых местах больше похожих на фехтовальные площадки (что недалеко от истины).

Над самой Купелью, выдаваясь вперёд футов на пятнадцать, находилась мраморная открытая терраса. Здесь особенно приятно по вечерам, когда вода на краткое время принимает золотистый цвет, под стать смысла Купели.

Века назад, ещё до прихода Птиц как говорят, поклоняющиеся Рут первые поселенцы, пришедшие из-за моря, хоронили на берегах бухты своих умерших. Погребальные костры загорались за час до рассвета, встречая поднимавшееся в тумане и дыму солнце. Некоторые прогорали к закату, в миг, когда священники выходили с пятнадцатирядными лампадами на обряд проводов светила и ежедневную молитву о том, что рубиновый месяц не имеет сил проникнуть в нашу часть мира.

Тогда прогоревший пепел и золу бросали в золотую воду, под песни прощания, и Эвернорд уносила то, что было некогда людьми, к своей дельте, а потом и дальше.

В море.

Но теперь всё изменилось. Уже никто не помнит, как называлась бухта прежде. Теперь по берегам вырос современный город, а Соловьиной Купелью это место стало называться с традиции айурцев бросать в воду монетки. Причин так поступать нашлось множество, и так до сих пор не устоялась какая-то одна.

Кто-то это делал ради удачи, кто-то в память об ушедших. Некоторые так просили Одноликую о помощи и заступничестве, хотя знающие люди из Собора Рут на подобное действо лишь качали головами да называли древними предрассудками.