Переводчица для Босса - Никки Зима

Мирону везде отказывали, но он не собирался сдаваться и с упорством танка предлагал свои услуги снова и снова.

Наконец мы дошли до конца единственной улицы в Дрыщенске.

Мирон остановился, окинул взглядом крайний дом, где всё ещё горел свет, и бесстрашно перемахнул через забор.

Стоя чуть поодаль, я наблюдала, как он постучал в окно, потом подошёл к двери.

Через минуту он говорит с вышедшим на порог мужиком в засаленной телогрейке.

Мирон сначала показывает часы. Мужик качает головой и собирается закрывать дверь, как вдруг Сухоруков хватается за створку.

Мой бывший босс жестом показывает на поленницу, потом на себя.

Мужик скептически осматривает его с ног до головы, задерживая взгляд на дурацких тапочках.

Мой босс что-то доказывает, его жесты становятся всё более энергичными. Наконец, мужик нехотя кивает и указывает на колун, прислонённый к сараю.

Мирон начинает сиять, как лампочка Ильича.

Сухоруков оборачивается ко мне. Его лицо озарено победной улыбкой.

— Есть пятьсот! Видишь? Договорились! Сейчас поколю тут дрова, найду ещё четыре таких заказа — и номер наш!

Он сбрасывает свою майку, оставляя на мгновение меня в ступоре от вида его накачанного торса, подхватывает колун и с какой-то первобытной яростью вгрызается в первое полено.

Топор со звоном рассекает воздух, и щепки разлетаются во все стороны.

Он работает с ожесточённой концентрацией, будто это не чурбаки, а его конкуренты на бирже.

С каждым ударом мышцы на его спине играют под кожей, покрываясь испариной. Он пыхтит, отбрасывает волосы со лба и бросает на меня ликующий взгляд.

Правда, через полчаса его энтузиазм иссякает. Колоть ещё две трети.

Ещё через час взмыленный, с паром, исходящим от тела, он вытирает предплечьем пот со лба.

Работа закончена.

— Ничего, ничего! Лиха беда начало, сейчас всё будет!

В голосе не так много оптимизма, но я понимаю, что воли к победе ему не занимать.

Мирон снова стучит в двери. Мужик выходит, пожимает руку. Мирон морщится от боли. Всё понятно — натёр мозоли.

Хозяин уходит, возвращается и суёт боссу что-то в руки.

Сухоруков поворачивается ко мне, преисполненный трагического взгляда.

Он грустно смотрит мне в глаза, на Гошу, на Пломбира, на свою вспотевшую грудь, на злополучный колун, на мужика в дверях, держа в руках бутыль с мутной жидкостью.

— Что это? — вопрошает Мирон у своего заказчика.

— Как что? Поллитра! Как договаривались.

— В смысле поллитра? Ты же сказал пятьсот рублей, мужик?

Мужик сдвигает брови, косится на колун.

— Я сказал, пятьсот грамм! А не пятьсот рублей! Денег нет, но вы держитесь! — отвечает хозяин и захлопывает дверь перед носом у Мирона от греха подальше.

На лице Сухорукова написано такое комическое недоумение, такая беспомощная ярость, что я не выдержала и засмеялась.

Мирон сначала белеет, бесится, вдыхает поглубже, а потом начинает смеяться вместе со мной громко, истерично, до слёз.

Глава 44

Поллитра мутной жидкости в бутылке мерно покачивалась в руке Мирона, словно насмехаясь над всеми его бизнес-стратегиями и MBA-дипломами.

Я смотрела на него — могучего, вспотевшего, с перепачканной землёй грудью и тeми самыми роковыми тапочками на ногах.

В его глазах читалась не ярость, а азарт. Азарт охотника, загнанного в угол, но не сломленного.

— Ничего, — выдохнул он, сжимая бутылку, — это только первый раунд. Сейчас обойдём ещё пару домов. Найдём тех, кто оценит мои навыки по достоинству. В денежном эквиваленте.

Мы пошли обратно по тёмной деревенской улице. Он стучал в каждую дверь, где горел свет, с непоколебимой уверенностью человека, привыкшего, что перед ним открываются любые двери.

Но Дрыщенск жил по своим законам. Жители отказывали.

То хмурая женщина с ребёнком на руках:

— Наколоть дров? Нет, не надо.

Мужик в засаленном халате, пахнущий луком и водкой:

— Сам справляюсь. Идите своей дорогой.

Пара подростков, хихикающих у калитки:

— О, смотри, Мишка, супермен неместный! В тапочках!

Но неудачи никак не влияют на Мирона.

Я уже готова предложить просто переночевать в сарае у того первого мужика, как он вдруг останавливается у крайнего домика с резными ставнями.

На лавочке у калитки сидит древняя, как сам Дрыщенск, бабушка в цветастом платке и провожает нас внимательным взором.

— Бабушка, — начинает Мирон с таким обаянием, будто безвозмездно предлагает ей миллион, а не свои мозолистые руки, — вам дров не нужно ли нарубить? Или… ну, вообще что-нибудь сделать? Я могу всё. Дешёво.

Бабушка поднимает на него глаза, совсем не старческие, медленно, с хитрым прищуром его оглядывает с ног до головы, задержавшись на тапочках, и хмыкает.

— Сапоги-то поди пропил?

Такого ответа Сухоруков не ожидает, но мужественно принимает мнение деревенской общественности.

— Почему пропил? Вот на барышню променял!

Он поворачивается ко мне.

— Шутник! Дрова-то мне внук наколол. А вот коровник почистить от навоза… Лопатой поработать охота, милок?

Мирон замирает на секунду. Я видела, как по его лицу пробежала тень настоящего ужаса.

Коровник. Навоз. Это звучало как приговор для человека в дорогих (пусть и домашних) штанах с енотами. Но он выпрямился, подтянул живот и произнёс с достоинством:

— Конечно. Без проблем. Я специалист по сложным проектам. Коровник — это пустяки. Какая оплата?

— Пятьсот рублей? — уточнила бабушка, прищурившись.

— Пятьсот, так пятьсот, — твёрдо подтвердил Мирон, но тут же, наученный горьким опытом, добавил: — но только деньгами. Самогон мне не нужен.

Бабушка ухмыльнулась во весь свой беззубый рот и кивнула:

— Ладно, ладно, деньги так деньги. Иди за мной, работничек. Вон сапоги обуй. Тапки свои не пачкай.

Она повела нас к небольшому, но основательно пропахшему сараю. Оттуда доносилось довольное мычание.

Мирон снова осмотрел будущее «поле боя» с видом гладиатора, идущего на верную смерть.

Он взял ржавую лопату, что стояла у входа, глубоко вздохнул, зажал нос и исчез в тёмном проёме.

Оттуда сразу же послышалось энергичное шуршание, деловитое сопение и приглушённые матерные ругательства.

Я осталась с бабушкой на улице. Она подмигнула мне и шепнула, словно сообщая государственную тайну:

— Корова-то у меня добрая, Зорька. Навоза там море-океан. Пусть твой женишок потрудится, раз такой прыткий. А я посмотрю.

— Не жених он мне.

— Ой ли, а то я не вижу, как ты на него смотришь… Я тебе сейчас молочка и хлеба принесу.

— Не нужно, бабушка, я не голодная.

— У нас не отказываются, совсем тощей станешь. Мужчины костей не любят, сама знаешь… Ты не боись, молоко кипячёное.

Из сарая доносились героические звуки: тяжёлое дыхание, шлёпанье по влажной поверхности и сдержанные, но выразительные восклицания, которые Мирон, должно быть, выучил в самых дорогих