Переводчица для Босса - Никки Зима

Я сидела на скамеечке и наслаждалась ароматным хлебом и настоящим деревенским молоком.

Бабушка Агафья посматривала то на меня, то в сторону коровника, кивала одобрительно и бормотала:

— Ах, работничек-то какой шустрый! Настоящий хозяин! Жаль, таких в деревне уже не осталось. Загибается без таких мужиков деревня-то.

Наконец, из темноты сарая появилась фигура, которую было трудно узнать.

Штаны с енотами немного приуныли, на лице появилась гримаса стоического принятия своей участи.

— Где… помыться? — прохрипел он, глядя в пустоту.

Бабушка Агафья, сияя, указала на железный рукомойник в углу двора.

— Мыло, полотенце сейчас вынесу, хочешь баню затоплю?

— Нет, не нужно, я холодной помоюсь.

Он вернулся через десять минут, вымытый, мокрый, но не сломленный. И тут его ждал финальный удар судьбы.

На столе у калитки красовалось «вознаграждение».

На скатерти-самобранке скромно лежали: краюха чёрного хлеба, кусок сала с прослойкой, кружка парного молока и… наш старый знакомый, поллитровая чекушка. Солёные огурчики, капустка, варёная картошка и чеснок.

Мирон замер, глядя на стол.

Он смотрел на бабушку Агафью не как на милую старушку, а как на самого коварного, изощрённого лжеца и манипулятора в истории человечества, заткнувшего за пояс всех его конкурентов.

Бабушка сложила руки на животе и посмотрела на него с искренним, неподдельным умилением.

— А ты такой молодец, такой трудяга! Я тебя, родной, от души, от чистого сердца! Хлебушка-молочка покушай, силы восстанови!

Первым делом мы до отвала накормили наших животных потом решили поесть сами.

Вечером было прохладно, и Агафья позаботилась о нас. Она притащила из дома и протянула нам тёплые стёганые телогрейки времён Хрущёва или даже Сталина.

Я видела, как по лицу Мирона проносится целая буря. Недоумение, ярость, голод и какая-то философская отрешённость. Он проработал час в адских условиях, победив собственное эго, ради… еды?

Он пригласил нас жестом за стол, подождал, пока мы уселись. Потом присел сам.

Медленно протянул руку, взял краюху хлеба. Отломил кусок. Понюхал, шумно втянув запах носом. Затем отрезал ножом сала. Запил молоком. И… рассмеялся.

— Спасибо, бабушка, — сказал он с какой-то новой, странным выражением, — цена справедливая.

— Ой, как же так, я совсем забыла.

Бабка полезла в старомодный кошелёк и извлекла оттуда единственную купюру в пятьсот рублей.

— Бабушка, спасибо. Деньги оставьте себе. Не возьму.

— Как это? Уговор есть уговор.

— Да вы нам тут тыщи на три накрыли, по нашим московским меркам, и на том спасибо.

Видимо, Мирон понял, что пятьсот рублей нас не спасут, а новых закачиков в этот поздний час нам не найти.

— А самогон-то что не пьёшь?

— На самогон у меня есть план.

Бабка хитро посмотрела на меня, потом на Мирона, уж не знаю, что ей там подумалось, но она возражать не стала:

— План, так план. Дело молодое.

Уважаемые читательницы и читатели! На днях будет опубликована новинка "Стюардесса для Босса", ПОДПИШИТЕСЬ на мой аккаунт и оставайтесь с нами, чтобы не пропустить старт!

Тем, кто уже подписан сердечки и цветочки.

Всех обнимаю и люблю! Если наберем сегодня еще 10 подписок, то выйдет еще одна внеочередная глава!

Глава 45

Мирон несёт в руках бутылку с самым дорогим в мире для него самогоном, оплаченным его трудом и достоинством.

Тьма вокруг кромешная, лишь тусклый свет из окна «Гранд-Будапешта» маячит впереди слабым пятном.

— И какой у нас план?

— План прост, — шепчет он мне, направляя в колючие кусты, — сейчас эта мадам выйдет, увидит самогон, обрадуется. Выпьет. Заснёт. Мы заберём ключ и просто проскользнём внутрь.

— А если не выйдет? — шепчу я в ответ, с ужасом осознавая, что новый карьерный путь привёл к тому, что я сижу в кустах с полуголым миллиардером и собираюсь нахаляву переночевать в провинциальной гостинице.

— Выйдет, — с непоколебимой уверенностью заявляет Сухоруков.

Он выкладывает на крыльцо отеля настоящее сокровище: сало, краюху хлеба и ту самую злополучную бутылку с мутным самогоном.

Вторую пока оставляет при себе.

— А это нам, что ли? Я сразу предупреждаю, я пить не буду! Больше никаких ночных откровений, Сухоруков! — я киваю на вторую бутылку, засматриваюсь на его красивое тело и, задумавшись, случайно выдаю продолжение: — И тем более никакого секса на пьяную голову!

Мирон укоризненно качает головой.

— Это запасная, на случай если одной не хватит…

Чувствую, как краснеют мои щёки, хорошо, что вокруг темно, и он этого не видит.

Чтобы отвлечься, теперь разглядываю нашу приманку.

Выглядит всё это как подношение древнему божеству, а не взятка администраторше.

Мне приходится сдерживать Гошу, который норовит вырваться и сожрать сало с хлебом.

Мирон метает мелкий камешек в оконное стекло.

Камешек, который должен изменить нашу судьбу, жалобно звякает о стекло. Мы затаиваем дыхание.

Мирон на всякий случай перехватывает своей здоровенной ладонью пасть Гоше, чтобы тот ненароком не гавкнул.

Проходит минута. Другая. Я уже начинаю замерзать, и чтобы согреться, прижимаю к себе кота покрепче. Пломбир начинает выражать своё крайнее недовольство тихими, но зловещими руладами.

И вот — о, чудо! — дверь скрипнула. На порог выходит та самая администраторша.

Она смотрит по сторонам, сладко потягивается, подняв руки вверх, ничего не замечает и уже хочет уйти, но тут её взгляд падает на наше скромное подношение, оказавшееся у её ног.

Она смотрит вокруг, потом наверх. Как-то неловко кивает, будто благодарит небеса. Крестится.

На её лице ни удивления, ни радости. Лишь лёгкая профессиональная деловитость, будто Господь каждый день посылает ей на порог еду и алкоголь за нелёгкую и скучную службу в «Гранд-Будапеште».

Она наклоняется, подбирает бутылку, осматривает её на просвет, встряхивает, откупоривает зубами пробку, залихватски выплёвывает её в сторону, делает большой глоток не морщась.

Слышно, как ходит её кадык.

Потом администраторша закусывает выпитое салом и хлебом и скрывается за дверью гостиницы.

Мы с Мироном довольно переглядываемся. Фаза первая плана сработала!

— Теперь ждём, — торжествующе шепчет он.

Мы ждём.

Через окно видим, как она устраивается за своим постом, ставит бутылку на стол, отрезает себе внушительный кусок сала, отламывает хлеба и… кто бы ожидал!

Нет, она не стала тут же набрасываться на самогон.

Как гурман, она медленно, с каким-то даже достоинством, не торопясь, жует сало.

При этом смотрит свой сериал и лишь изредка, как заправский дегустатор, отхлёбывает из горлышка самогон маленькими, аккуратными глотками.

Минут через пятнадцать Мирон начинает беспокоиться.

— Она что, не пьянеет? — шепчет он с ноткой лёгкой паники. — Она уже полбутылки выдула! У неё даже цвет лица не изменился!

В данном случае моё возмущение поведением администраторши совпадает с его эмоциями.

Меня дико