Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
— Что он умеет?
— Простите, риттер.
Ну, что же. Попытаться стоило. Как и проверить, насколько он осторожен и умён.
Секрет свойств оружия умные люди стараются беречь. Ведь мало ли против кого им придётся выйти биться. Порой дороги судьбы настолько извилисты, что иногда сталкиваешься с тем, кому когда-то проболтался о своих козырях, и он будет к ним готов.
Служанка Иды в белом накрахмаленном переднике появилась в дверях, чтобы проводить меня и закрыть дверь.
— Его имя тоже секрет?
— «Авось», — он растянул губы в улыбке.
Я усмехнулся. Это росское слово давно вошло в лексикон Айурэ — выражение недостаточно обоснованной надежды на случай.…Интересно, для кого? Владельца? Или того, кому этот топор прилетит в черепушку?
— Могу ли я сказать? — Он улыбался, но глаза у него чуть прищурились, как у хищника, который ищет слабину. Чуть заметное движение толстого пальца по столу, словно росс прогонял муху, и служанка тихо исчезла.
— Говори, — я позволил. Ларченков не из тех, кто любит почесать языком. Особенно со мной.
— Вы хорошо проявили себя в андерите, риттер. И вам, думаю, всё равно, но я благодарен, что вы помогли ритессе. За мной должок.
В принципе, получить услугу от Ларченкова не так уж и плохо. Он, к примеру, легко может перетащить всю мебель из моего кабинета в библиотеку и даже не запыхаться. Или прикончить какого-нибудь мерзкого злодея топором. Злодеи в моей жизни появляются время от времени и, если честно, я упарился уже справляться с ними собственными силами.
— Буду помнить. Что-то ещё?
— Только одно. Я знаком с ритессой с её рождения и качал госпожу на коленях, ещё в ту пору, когда она не умела говорить. Иногда мною овладевают сентиментальные чувства. В такие моменты я думаю о разных правильных вещах, риттер.
У меня яркое воображение, и завести оно может крайне далеко, особенно когда передо мной находится такой мрачный душегуб, способный есть на завтрак свинцовые шарики, перетирая их крепкими зубами в порошок. Так что я поторопил его:
— Долго ходишь вокруг, родной. Вперёд, в атаку.
— Если так случится, что вы разобьёте ритессе сердце, я вырву ваше, — он всё ещё улыбался, держа в руках огрызок проклятущего бублика.
— Полагаю, ты это сделаешь со всем уважением к моей скромной персоне.
— Именно так, риттер. С бесконечным уважением.
Это была прямая угроза. И спускать такое не следовало, но Раус Люнгенкраут порой человек не менее сентиментальный, чем могучий росс. Я ценю, что он заботится об Иде. На свой прямой, неуклюжий манер. Так что лишь улыбнулся, впрочем, довольно здраво оценивая риски прямого противостояния с великаном, и направился к выходу.
— Эй, Люнгенкраут! — негромко окликнул он меня.
— Риттер Люнгенкраут, — веско напомнил я ему. Сентиментальность сентиментальностью, но некоторые границы я всё же переступать не позволю.
Ларченков легко исправил свою ошибку:
— Риттер Люнгенкраут, она гораздо ранимее, чем вы думаете. После андерита госпожа проплакала целый день. Она до сих пор сама не своя. Ил не место для женщин.
— Ил не место ни для кого. Но многие из нас попадают в его ловушку и меняются. Не думай, что я чёрств, но человек до Ила и после Ила — это два разных… существа. В нюансах. Деталях, мелочах. Это нормально. Ты там бывал не раз и должен понимать.
— Я лишь к тому, что она ненамного старше вашей прелестной девчонки, — нисколько не сомневался, что Элфи он запомнил. — Будьте с ней повежливее.
— Всегда.
Мы расстались вполне довольные тем, куда пришёл наш разговор.
Никто не умер. Великое достижение в нынешние времена.
Человек — существо довольно ненадёжное в собственных мечтах и желаниях. По себе сужу. Что касается погоды, то уж точно.
В Иле, особенно когда приходят холода, куда более жёсткие, чем в Айурэ, мёрзнешь, точно проклятущая синичка и просишь у Рут — хоть бы было потеплее. К Сытому Птаху пробирающую до костей погодку, дайте мне тепла!
А затем, это самое тепло (на самом деле жара) настигает тебя в Айурэ, со всем, так сказать летним размахом, солнечной кувалдой падая сверху. Почти с самого утра и… до сумерек. Раскаляя камень, осушая воду в каналах, извлекая вонь со всех окрестных помоек и канализации, сжигая растения и заставляя всё разумное живое прятаться в тени, искать прохладу и не высовываться до того момента, пока солнце не опустится к горизонту.
Поэтому крысы, вороны, собаки, кошки, летучие лисицы, черепахи, цапли, дельфины и прочее-прочее-прочее, попрятались от Сытого Птаха подальше, и по летним улицам слонялись исключительно создания малоразумные.
То есть люди.
И ваш покорный слуга в их числе. Уже успевший снять вымокший шейный платок и с тоской думающий о зимней прохладе, которую я так не ценил, когда она витала вокруг.
Стоило попросить Одноликую о дожде. По счастью, она должна откликнуться, ибо летние ливни в Айурэ не редкость. Здесь главное соизмерять просьбы, иначе польёт так, что каждый мелкий ручеёк со склонов Курганов Рут возомнит себя горной рекой, весь этот поток хлынет в Эрвенорд и река обезумеет ничуть не меньше, чем от магии Медоуса.
О всех этих пустых глупостях я думал после визита на площадь Когтеточки, двигаясь к дому по знакомой аллее, перепрыгивая из тени в тень, стараясь поменьше находиться на прямом солнечном свете.
Не то что бы я был уж таким неженкой, но сегодня жара, действительно, перешла все возможные нормы приличия и пыталась распилить лучами мой череп.
Ещё я думал о Альбертине Рефрейр. Мне было жаль мать Иды — становиться живым кристаллом, не самая приятная участь. Аметистовая ветвь не редкость в Айурэ. У многих людей, склонных к колдовству, находят её, но не все из них готовы ради магии отдать собственную жизнь, поэтому аметистовых ещё называют — спящими колдунами. Они часто, очень часто, сразу после Школы Ветвей, до конца жизни заставляют себя забыть о способностях и никогда не вкладывают руну в рот, чтобы аметист не коснулся их тела. Альбертина поступила не как большинство, и это вызывало моё уважение. А еще… печаль.
Слежку за собой я заметил, когда до дома оставалось минут пятнадцать неспешной ходьбы. Сперва хотел попенять на Фогельфедер, но шедшие за мной не отличались особым опытом. Скорее валяли дурака, исполняя свою работу из рук вон плохо.
Так что я нырнул в переулок, благо Совиная Башня — мой район,
