Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
— Так сказала суани. И я подумал, что если это правда, то Костёр — Кобальтовая ветвь. И ты тоже. Возможно, увидишь то, что во мне не разглядели ребята на допросах?
Ида, хмурясь, взяла меня за подбородок. Пальцы были тёплыми, как тогда, в андерите, среди инея, холода и начавшегося хаоса. Повернула мою голову сперва в одну сторону. Затем в другую.
Ещё сильнее прищурила глаза, приблизилась, обожгла дыханием. Чуть отпрянула:
— Нет никакой метки. Я ничего такого не вижу. Но для твоего спокойствия, чтобы ты не волновался, поставлю свою метку, если ты не против. Чтобы Осенний Костёр знала, чей ты на самом деле.
Её поцелуй был прекрасен. Куда лучше, чем в кошмарах, где мы с ней были под взором Сытого Птаха.
И даже лучше, чем у Светозарной.
Глава восьмая
Время, завтрак и монета
Утренний свет по векам, гомон оживлённой улицы за окном, волнующиеся от слабого ветерка лавандовые занавески.
Горячая кожа бедра под моей рукой. Её волосы, пахнущие магнолией, у меня на лице, дыхание глубокое, ровное.
Солнечный зайчик на потолке медленно перемещался вглубь комнаты под мерное тиканье настенных часов и пляску медного маятника. Течение времени. Неспешное, но совершенно неукротимое.
Её сердце билось в унисон с часами. Затем, когда ветер отодвинул занавеску и полоска света приветливо лизнула её лицо, длинные ресницы затрепетали.
Она проснулась, с минуту лежала неподвижно, пристально рассматривая меня пытливыми глазами:
— Люблю часы.
— Да? — удивился я.
Она положила голову мне на плечо:
— Удивительный, сложный механизм. Только подумай, пять сотен лет назад, в годы расцвета магии, о нём никто и не знал. Точность определения времени теперь не сравнится с прошлым. Часы — прекрасны. Они неумолимо считают секунды, не зная к нам никакой жалости. К нам. И к истории. Точно непреклонный судья, оглашающий приговор. Меня завораживает их тиканье, ибо нет ничего более правдивого, чем время.
— Возможно, ты и права.
— Но?.. Ты ведь хотел сказать «но».
— Время, может, и правдиво, однако оно как рассеянный старик, часто забывает прошлое, стирает его. А вот часы не правдивы. Они нередко лгут. Иногда торопятся. Иногда отстают. И требуют большого внимания к себе. А также проверки часовщиком. Но я тоже люблю слушать их ход и бой. Есть в этом что-то очень величественное…
— Пожалуй, — согласилась Ида. — В мире нет ничего идеального. Ну, разве что кроме тебя.
— Ты явно желаешь заставить меня краснеть.
— Не уверена, что ты умеешь. Когда я увидела тебя в первый раз, то довольно сильно ошиблась.
— В чём? — полюбопытствовал я.
— Ты лучше, чем кажешься на первый взгляд. И даже на второй.
— О. Это моя величайшая способность, — я проснулся настолько, чтобы вспомнить об иронии. — … Ты говорила во сне.
— Надеюсь, только учтивые слова и никаких ругательств. — Я ощутил в её бархатистом голосе веселье.
— Не знаю. Ты разговаривала на квелла, а я его не понимаю.
— Всегда любила этот язык. Хотя изъясняюсь на нём, точно башмачник, по словам моего преподавателя из Школы Ветвей. Им интересно мыслить, он сложный.…Иногда мне снятся слова мёртвого языка.
— Не такой уж он и мёртвый. Мой друг свободно ведёт беседы на нём и читает, — я вспомнил Амбруаза. — И учит Элфи. Довольно большой пласт старых книг написан на квелла.
— Эти знания не лишние для аристократки. Раньше квелла был куда популярнее.
— Это универсальный язык колдунов и колдуний.
— Ещё раньше — язык, на котором говорила Рут, придя сюда. Во времена восстания Когтеточки на нём говорили свободно.
— Конечно. Все Светозарные, их прихвостни, Храбрые люди… и целый Айурэ когда-то общался на этом наречии. А потом то самое время, о котором мы только что вели беседу, вытеснило ставший ненужным язык из истории.
— Скорее он устарел, но… — она произнесла певуче несколько фраз и перевела: — Всё ещё живёт в сердцах тех, кто использует руны.
— Если ты говоришь, как сапожник, интересно, как на нём говорили бы королевы.
— Остаётся только гадать, — Ида перевернулась на спину. — Вчера мы… хм… прервались. И я не успела сказать свои выводы насчёт услышанного. По поводу метки Светозарной: нас никогда не учили такому заклинанию. Я не знаю и не слышала ни о чём подобном. Допускаю, что это возможно. Очень сомневаюсь, чтобы она могла дотянуться до тебя через мысли…как это странно звучит… уже мёртвого, на тот момент, ботаника, через видение личинки. Но, опять же, допускаю такую вероятность, потому что личинки это совершенно неизведанные создания, малопонятные, как и Ил… Полагаю, никто из колдунов в Айурэ ничего не скажет тебе ни о чём подобном. И если такой знак существует, то не снимет его.
Шум крыльев. Какая-то птица, наверное, голубь, села на подоконник, мы услышали цоканье коготков по металлу. На волнующейся занавеске появилась гротескная увеличенная тень.
— И что ты предлагаешь?
Ида посмотрела мне в лицо:
— Жить. И ждать, к чему всё придёт. Особенно если мы бессильны повлиять на ситуацию. Если Осенний Костёр нагрянет за тобой, обещаю, что буду рядом.
Не хочу. Я уже потерял Оделию при встрече со Светозарным. Достаточно смертей.
Более чем достаточно.
Ларченков дул чай с лимоном из высокого гранёного стакана и закусывал кренделем с маком. Точнее, у россов этот крендель назывался бубликом и был довольно популярной выпечкой в той же Талице, но сейчас не об этом.
Вчера никакого Ларченкова здесь не было, а теперь он появился, точно сова из дупла. И выглядел довольно… хм… довольным. Словно это он спускался из покоев ритессы, а не я.
Великан ткнул пальцем на чайник, произнеся вопросительно:
— Хм?..
Я счёл, что он предлагает мне напиток, а не обвариться кипятком ему на радость и заменяет этим «хм» — «доброе утро, риттер».
— Откажусь.
Пожатие плеч. Я перевёл как: «не хочешь, мне больше достанется». На столе лежал топор. Я его приметил у Ларченкова ещё при встрече в Иле. Хороший топор, с длинным чёрным топорищем, широкой рабочей частью и «зубом» вместо обуха. Для меня подобное оружие ближнего боя тяжёлое и совершенно неудобное, а ему, подозреваю, это как травинкой махать.
Я заметил бугорок на рукояти и сказал:
— Свойство? Ты не перестаёшь меня удивлять, родной.
— Он фамильный, — росс макнул бублик в тарелочку с мёдом, куснул,
