Стальная Вера - Лина Шуринова
Теперь видно точно: светятся. Пылают осознанием своей исключительности.
Ну точно, предложение, от которого нельзя отказаться.
Вот только мне такое совсем не по душе. Переделывать мир? Ломать систему? Ха! Да ты пополам согнёшься от одной мысли об этом.
К тому же я всегда считала, что изменения должны происходить постепенно. Тогда их проще понять, принять и простить того, кто это всё организовал.
А ещё меня терзают смутные сомнения.
Никогда не думала, что в такие «тайные лажи» людей набирают чуть не с улицы. Тыкают пальцем в первого попавшегося лоха — и рассказывают, какой он со всех сторон прекрасный и избранный.
Лоха. Вот именно.
Наверное, Григорий Фёдорович читает что-то на моём лице.
— Вы, вероятно, думаете, что я вас обманываю, — качает он головой со скорбным видом. — Но ваши представления проистекают из ложного убеждения в том, что помимо Перуна весомых сил в этом мире нет. Это не так. Позвольте привести несколько аргументов…
Смотрю, как он разглагольствует, пропуская бессмысленную для себя информацию мимо ушей.
И всё же. Почему он пришёл именно ко мне? Что-то же послужило причиной! На ум приходят только события в оранжерее. О которых, видимо, уже все давно в курсе.
Или Нефёдов за мной шпионил.
— Ладно, — прерываю разговорчивого препода. — У меня уже уши болят. Но я честно подумаю над вашим предложением. Расскажите лучше, где вы были во время недавнего вторжения. Трудно пришлось?
Григорий чуть заметно вздрагивает и замолкает.
А смотрит так, будто убить готов.
Эй, полегче, приятель! Я ж просто спросила…
— Вторжения? — голос преподавателя становится скрипучим. — Ну, я бы это вторжением не назвал.
Ага, конечно. Штука, которая переместила целую оранжерею в параллельную реальность, просто погулять вышла.
— Почему?
Кудрявый ненадолго задумывается.
— Не кажется ли вам несправедливым, курсант, — произносит он, будто взвешивая каждое слово, — разделение нашего плана реальности с божественным?
Хмурюсь:
— Не кажется. Я вообще, если честно, об этом не думала.
Взгляд Нефёдова улетает куда-то вдаль.
— А вот мне — кажется, — произносит он так, будто сам с собой разговаривает. — Ведь много лет назад никакого раздела в помине не было. Боги и духи свободно бродили по нашим городам, а искатели приключений могли заглянуть в гости к самому Перуну.
— На ужин? — усмехаюсь. — И хорошо, что разделили, как по мне. Иначе была бы между нами резня не на жизнь, а на смерть.
Григорий Фёдорович зыркает недовольно:
— А я уверен, что мы многое могли бы дать друг другу. Но благодаря Перуну больше такой возможности нет.
— Дать? — не будь мне так худо, я бы посмеялась. — По башке если только. Идеалист вы, господин Нефёдов. Непуганный. А ещё преподаватель.
— А вы слишком невежественны и невежливы для своего возраста, Иванова, — теперь препод начинает сердиться. — Будто с луны свалились.
— И воспитывали меня лунные зайцы, — поддакиваю. Ну, в целом-то он прав, конечно. В том мире я форменный неуч. — Вот только даже мне понятно, что жить вместе с богами — так себе идея. Конкуренцию не выдержим.
— И это будет справедливо! — Нефёдов с чувством тычет в мою сторону пальцем. — Лишь достойные могут жить рядом с богами…
С трудом подавляю желание стукнуть себя по лбу. А лучше бы — вошедшего в раж преподавателя. Просто диву даёшься, какую ересь способны иной раз нести казалось бы образованные люди.
— Почему каждый, кто рассуждает о подобном, — прерываю болтовню преподавателя, — так уверен, что сам окажется этим достойным? Чем же вы, Григорий Фёдорович, лучше распоследнего здешнего первокурсника? Если не считать ваше раздутое самомнение, конечно. Оно-то у вас вне конкуренции…
До собеседника наконец доходит, что ситуацию мы с ним оцениваем со слишком разных точек зрения. Он поднимается с табурета, глядя на меня с нескрываемым презрением.
— Я в вас ошибся, Иванова, — чуть не выплёвывает он. — Ведь поначалу вы показались мне более разумной. Жаль, что выдающиеся способности не идут рука об руку с умственным развитием.
— Как с языка сняли, — хмыкаю. — То же самое могу сказать и о вас.
Нефёдов поджимает губы, будто удерживая рвущиеся наружу слова. Наблюдаю за его страданиями с усмешкой.
— Но над выбором правильной стороны всё же подумайте, курсант, — наконец он берёт себя в руки. — Ведь однажды настанет день, который…
Дверь распахивается, с грохотом ударяя о стену. Препод чуть не подпрыгивает, поворачиваясь ко входу.
А в палату тем временем вплывает дородная тётечка в белом халате и со штативом для капельницы наперевес.
— Вы меня, конечно, извините, господин Нефёдов, — с суровым видом произносит женщина. — Но уж больно долго вы тут рассусоливаете. Говорила же: пятнадцать минут, не более.
Ого, посетителей даже кто-то контролирует. Лучше бы вообще никого не пускали, чесслово. Ну, кроме Ярика. И ещё Марка, так уж и быть.
Пафос скатывается с преподавателя, как с гуся вода. Сейчас он выглядит растерянным, будто это не он, а кто-то другой совсем недавно призывал меня примкнуть к естественному отбору.
— Прошу прощения, — бормочет он. — Виноват.
Женщина заговорщически подмигивает.
— Да понимаю-понимаю, дело молодое, — улыбается она. И тут же сердито хмурит брови-ниточки. — Но только чтоб не в мою смену, Григорий Фёдорович! Смекаете?
— Смекаю, — улыбается препод, разом становясь почти похожим на нормального человека. И поворачивается ко мне. — Остальное обсудим после вашего выздоровления, Иванова. Рекомендую как следует всё обдумать.
— У нас с этим типом нет ничего общего, — зачем-то объясняю я после того, как дверь за Нефёдовым захлопывается. — Никогда не было и не будет.
— Ой, да ладно, — отмахивается дама. — Хороший мужик ведь, надо брать. Была б я в твоём возрасте…
Ага, отличный. С прибабахом только. Но об этом, наверное, всем подряд лучше не рассказывать. И смотреть в оба.
Пока женщина занимается своими прямыми обязанностями, мы знакомимся. Она оказывается моей тёзкой, что мигом превращает меня в её глазах чуть ли не в родственницу.
Которую обязательно надо за кого-то просватать!
Я поочерёдно выслушиваю похвалы в адрес Григория Фёдоровича, Гирша, других неизвестных мне
