Стальная Вера - Лина Шуринова
— Это не важно, — хмурюсь я. — Кому и зачем потребовалось доставлять сюда такую гадость? Вот в чём вопрос…
Анатолий Викторович хитро улыбается в бороду:
— Для настолько… эм… суетливой особы вы задаёте удивительно верные вопросы, курсант.
Это он меня сейчас так ненавязчиво дурой обозвал?
— Ну спасибо, — бурчу сердито.
Преподаватель наклоняется поближе и понижает голос до шёпота:
— Публично обсуждать эту тему в настоящий момент запрещено. Якобы — по богословским причинам. Специальный указ императора доставили почти сразу после локализации вторжения.
— Только вторжением его называть запретили, — фыркаю. — Учения, у них, видите ли.
Анатолий Викторович скорбно кивает.
А я вдруг понимаю, почему он пришёл ко мне. Проведать? Не смешите. Просто поговорить о происшествии он сейчас может лишь с его непосредственным участником. И моя кандидатура на роль собеседника подходит ему лучше всего.
Не ребёнок и не любимчик ректора, уже неплохо. Выбора-то всё равно нету.
— Хотите расскажу о том, что видела, когда была наверху? — расщедриваюсь неожиданно, даже для самой себя. — Вдруг вам для исследований надо…
— О! — аж подскакивает Викторович. — Прошу покорнейше!
Следующие полчаса или час он в прямом смысле меня допрашивает, докапываясь до мельчайших нюансов.
А я думаю, что и вправду дура. Жалостливая!
Наконец поток вопросов заканчивается, а меня окончательно смаривает. Препод сердечно благодарит и быстренько сбегает. Туда ему и дорога.
Наконец-то можно отдохнуть.
Не знаю, сколько времени получается поспать. Ощущение чужого присутствия действует не хуже ушата ледяной воды.
Распахиваю глаза — и вижу, что надо мной склоняется тёмная фигура.
Ни рукой, ни ногой двинуть не получается. Про опцию «орать» я успешно забываю. Только хлипкое теневое щупальце встаёт на мою защиту.
Пришелец получает им по лбу, басовито вскрикивает и отшатывается.
Будешь знать, как нарушать больничный покой!
— Ты чего творишь? — спрашивает обиженно. — Я ж просто разбудить хотел.
То ли в комнате, то ли в моих глазах постепенно светлеет. Теперь я узнаю своего дорогого гостя.
— Пров? — кажется, наша с ним стычка случилась когда-то в прошлой жизни. — А ты чего здесь?..
Но по его виду уже понятно — чего. Одна больничная пижамка чего стоит.
— Да так, прилетело малость, — он с трудом усаживается на табуретку. — Меня завтра выписывают. Вот и зашёл…
Он надолго замолкает.
А меня аж любопытство разбирает, чего ему от меня надобно. Да и спокойный он какой-то, непривычно даже. Где напыщенный аристократ, который бахвалился своей магией и порицал жалких простолюдинов?
Сейчас передо мной сидит обычный парень, впервые вкусивший горечь поражения.
— Что, тяжело пришлось? — прерываю затянувшееся молчание.
Пров невесело усмехается:
— Да уж не труднее, чем некоторым. Слышал, это благодаря тебе всё прекратилось.
— Каждый внёс свой вклад, — чуть качаю головой. — Ребята-первокурсники сами сдерживали целую ораву монстров! Из них определённо выйдет толк.
Мы снова молчим, будто собираясь с мыслями. Пров, кажется, даже уходить отсюда не собирается. Так и хочется встряхнуть его как следует и узнать наконец, чего припёрся.
— Знаешь, — вдруг начинает он, когда я уже собираюсь снова задрёмывать. — Ты была права.
— Конечно, — отзываюсь сразу. — А в чём?
— В том, что тогда над нами посмеялась. Мы и правда были…
— Неразумными детьми, — соглашаюсь. — Но теперь-то всё по-другому?
Он усмехается, качая головой:
— Не уверен. В обучении и на тренировках всё было по-другому. А когда враги оказались перед нами…
— Ты мало что смог сделать, — слегка шевелю ладонью, будто отмахиваясь. — Для твоего возраста это нормально.
— Если б не Гирш, нас бы смели в первые секунды, — Пров будто меня не слышит, погружаясь в воспоминания. — Он держал защиту до конца. А теперь лежит в реанимации. Единственный, кто сильно пострадал из нашей группы.
Парень прикладывает ручищи ко лбу, закрывая лицо.
— И я думаю, — теперь его голос звучит глухо. — А смог бы я сделать то же самое? Вот так держаться до самого конца? И что-то мне подсказывает, что нет…
Надо же, бедняга. Вот правда, без сарказма.
У многих в жизни бывает такой момент. Когда ты понимаешь: то, что ты о себе надумал, — полная ерунда. Ты не самый крутой. Не самый умный. И сам виноват в своих бедах.
Именно в такой момент тебе обязательно кто-то должен сказать.
— Ну заплачь.
Пров отнимает руки от лица и непонимающе хмурится:
— Что?
— А что? — усмехаюсь. — Хочешь, чтобы я тебя пожалела? Рыдай.
Его лицо кривится, будто он и впрямь собирается выполнить моё требование.
— Какая же ты… — произносит он неприязненно.
— Не важно, какая я, — смотрю на него пристально. — Важно, кто ты. Бедный малыш, который бежал и поранился. Или взрослый мужик, который решает проблему. Если первый — плачь. Если второй…
— Даже не думал! — вскидывается парень. В его глазах пылает гнев. — Я просто хотел… Хотел…
— Пожаловаться.
— Нет!
— Да. И чтобы тебе кто-то сказал, что ты молодец. И всё сделал правильно. Только я такого не скажу.
— Мне и не надо!
— Не скажу, потому что сама без понятия, что правильно, а что нет, — чуть повышаю голос. — Может, нужно было подождать, пока всё само собой рассосётся. А я влезла и вот теперь тут кукую.
Гнев Прова чуть сникает, уступая место рациональности.
— А может, если б не влезла, тут бы до самой столицы ни одного живого человека не осталось, — вздыхаю. — Как угадать? Да никак. Выжил — молодец, возьми с полки пирожок. Помер… Ну, бывает. Тебе уже без разницы, пусть другие стараются.
Молчу с полминуты, затем с трудом показываю ему большой палец:
— Ты молодец, что сумел выжить, Пров. Улучшай свои навыки дальше — выживешь с ещё большей долей вероятности.
Некоторое время парень таращится на меня, будто не знает, смеяться ему или ругаться. Наконец всё же усмехается:
— Злыдня.
— Она самая, — соглашаюсь. — И я по-прежнему нацелена на то, чтобы стать лучшим курсантом нашего выпуска.
— Перебьёшься.
Развожу ладонями, потому что руки по-прежнему не поднимаются:
— Ну, шансов у меня побольше, чем у некоторых. По количеству полученного урона в единицу
