Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

— Брат! — вскочила Залина, её взгляд метнулся от него ко мне, полный вопроса.

— Всё хорошо, — он мягко остановил её жестом и перевёл взгляд на меня. — Айнура, мы с Муслимом собираемся в магазин съездить. Заберу Амиру с нами? И обещаю — не покупать всего подряд. Только чуть-чуть, — он прищурился и показал это «чуть-чуть» пальцами, и в этом жесте вдруг промелькнуло что-то такое простое, почти мальчишеское, что от неожиданности у меня на миг сжалось сердце.

— Конечно, забирай, сынок, — тут же, радостно улыбаясь, вступила мама. — Айнура не против, правда, дочка?

Я заставила свои губы растянуться в подобие улыбки.

— Не против.

Он кивнул, и его взгляд на секунду задержался на мне — тяжёлый, полный невысказанного смысла, — прежде чем он развернулся и вышел. А я осталась стоять среди гомона гостей, с чайником в руке и с ледяным комом в груди, понимая, что он уже не просто играет роль. Он ею живёт. И заставляет жить ею всех вокруг, включая меня.

Эльвира, слегка смущённая его прямым вмешательством, сменила тему, заговорив о погоде, но её колкие взгляды продолжали скользить по мне. Я автоматически улыбалась, кивала, доливала чай, но внутри была лишь пустота и гулкое эхо его слов: «Это я должен бояться, что меня бросят». Какая изощрённая ложь. Какое мастерское переворачивание ситуации с ног на голову.

Через некоторое время до меня донеслись звуки детского смеха со двора. Не выдержав, я подошла к окну. На солнечном пятачке перед домом Марат кружил Амиру, держа её высоко над головой. Она визжала от восторга, а её розовое платьице развевалось, как лепесток. Рядом стоял Муслим, что-то говорил, смеялся. Картина была настолько идиллической, настолько «правильной» — заботливый дядя, весёлый ребёнок, — что у меня в горле встал ком. Он не просто играл с ней. Он встраивался. Становился неотъемлемой частью её мира, её радости. И делал это на глазах у всей семьи, укрепляя свой новый образ.

— Красиво смотрятся, правда? — рядом тихо прозвучал голос Залины. Она подошла, держа в руках поднос с пустыми пиалами. Её лицо выражало не праздное любопытство, а искреннюю, тёплую озабоченность. — Брат мой… он с детьми всегда так. Не думала, что и с Амирой сразу найдёт общий язык.

Я молча взяла у неё поднос, чтобы отнести на кухню, надеясь, что это будет концом разговора. Но Залина пошла следом.

— Айнура, я… я не хочу лезть не в своё дело. Но я вижу, как ты на него смотришь. Иногда — будто готова убить. Иногда — просто… потерянная. И то, что он сказал Эльвире… — она осторожно положила руку мне на предплечье, когда мы зашли в пустую, прохладную кухню. — Между вами что-то не так? Что-то случилось?

Её доброта, её искреннее участие были тем последним, что могло пробить мою защиту. Глаза неожиданно накрыло влажной пеленой. Я отвернулась, судорожно сглотнув.

— Всё сложно, Залин. Очень сложно.

— Он… он не сделал тебе ничего плохого? — её голос стал тише, в нём зазвучала тревога. Она ведь знала своего брата не таким, каким знала его я. Для неё он был защитником, опорой.

— Нет, — быстро выдохнула я, вытирая ладонью предательскую влагу с ресниц. — Нет, ничего такого. Просто… слишком быстро всё. И страшно.

Это была правда, но лишь крошечная её часть.

— Он может быть очень напористым, — вздохнула Залина, принимая мои слова за обычные девичьи опасения. — И упрямым. Если он что решил… Но знаешь, он никогда не причинял зла тем, кого считает своими. Никогда. И я вижу, как он смотрит на тебя. И на Амиру. В нём что-то… изменилось. Стало мягче.

«Стало мягче». От этих слов мне стало физически нехорошо. Если бы она знала, какой ценной была эта «мягкость» — ценной моего рабства.

— Давай не будем об этом, — попросила я, начиная мыть пиалы. — Сегодня твой день. Ты должна радоваться.

Залина кивнула, но во взгляде её осталась лёгкая тень беспокойства. Она не стала настаивать, просто помолчала со мной в тишине, а потом обняла за плечи.

— Что бы ни было, я рядом. И мой брат… он, в глубине души, хороший человек. Дай ему шанс.

Она ушла, оставив меня один на один с пеной в раковине и с горечью на языке. Дай ему шанс. Он уже взял всё, что хотел, не спрашивая разрешения.

Вечером, когда последние гости разошлись, а Амира, уставшая от впечатлений, крепко заснула, в доме воцарилась редкая тишина. Я сидела в саду на качелях, тупо уставившись перед собой, пытаясь собрать в кучу разрозненные мысли, страхи и планы. Планов, по правде говоря, не было. Было лишь твёрдое «нет» всему, что он предлагал, и полное непонимание, как настоять на этом «нет».

Шорох заставил вздрогнуть. Подняла голову. Передо мной стоял Марат. Он уже переоделся в простые темные брюки и свитер, выглядел менее официально, но от этого не менее внушительно.

— Можно? — спросил он, хотя уже подошел.

Я пожала плечами, что было равноценно молчаливому согласию. Что ещё оставалось? Он прислонился к качелям и ушел в мысли.

— Завтра утром я должен уехать, — наконец произнёс он. Голос был ровным, деловым. — Дела в городе. Нерешённые вопросы.

Моё сердце на мгновение ёкнуло от слабой, предательской надежды. Уедет.

— На три дня, — продолжил он, словно угадав мою мысль. — В пятницу вернусь. И мы всё обсудим. Всё, что касается переезда.

Надежда рассыпалась в прах.

— Я ничего не буду обсуждать. Я сказала всё, что думаю.

— Айнура, — он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни угрозы, ни той показной нежности из кухни. Была усталая, непреклонная решимость. — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь сопротивляться. Но реальность не изменится от этого. Ты моя жена. Её отец — я. Жить в двух разных городах, когда у нас общий ребёнок — это ненормально. Это невыносимо для неё. Ты сама понимаешь.

— Ты думаешь о ней? Или о своём удобстве? О желании всё контролировать?

— Думаю о том, — он отрезал резко, — чтобы у неё было всё. И чтобы ты не выматывалась