Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл
— Это не просто ненависть! — вскрикнула я, вскакивая. — Это… Это всё, что ты отнял! Ты не купишь это никакими деньгами!
— Я и не пытаюсь купить! — его голос приглушённо прозвучал в тишине. — Я пытаюсь построить! Пусть с самого дерьмового, проклятого фундамента, который заложил я сам! Но построить! Что тебе нужно? Чего ты хочешь? Скажи! Кроме моего исчезновения, потому что этого не будет.
Я смотрела на него, и слова застревали в горле. Чего я хотела? Старой жизни? Её уже не было. Свободы? Он её уничтожил. Счастья для дочери? Он, как чертовски убедительный дьявол, предлагал именно это — безопасность, достаток, отца. Но ценой была я. Вся я.
— Я хочу, чтобы ты оставил нас в покое, — прошептала я, но даже в моих ушах это прозвучало слабо и безнадёжно.
— Не выйдет, — так же тихо ответил он. — Есть только два пути: или мы будем бороться друг с другом, тратя силы и калеча Амиру между двумя фронтами. Или мы найдем какой-то компромисс. Хотя бы ради неё.
Он подошёл ближе, но не пытался прикоснуться.
— Я уезжаю на три дня. Подумай. Не обо мне. О ней. Что для неё лучше — война между родителями или… видимость семьи, в которой у неё будет всё. Я не требую ответа сейчас. Подумай.
Он повернулся и ушел. Я услышала, как щёлкнула входная дверь от соседнего дома.
Я медленно опустилась обратно. Тишина, обычно такая уютная, теперь давила. Он оставил мне время. Но это не было милостью. Это была очередная ловушка, замаскированная под выбор. Потому что какой бы ответ я ни нашла в глубине своей израненной души, он, я знала, уже принял своё решение. И три дня — лишь отсрочка перед неизбежным.
Глава 30
И эти три дня, пока его не было, стали похожи на долгую, изматывающую осаду. Но осаждали меня не враги, а самые близкие люди, и их оружием были не угрозы, а забота, надежда и упрямая убеждённость, что они знают, что для меня лучше.
Мама начала первая, ещё за завтраком в первый же день.
— Дочка, — сказала она, ставя передо мной тарелку с оладьями, от которых веяло таким уютом детства, — мы с отцом поговорили. Этот Марат… Он серьёзный человек. С положением. И видно же, как он к тебе относится. И в Амире души в ней не чает. Ты посмотри, как она к нему тянется.
— Мам, ты не всё понимаешь, — попыталась я уклониться, голос мой прозвучал слабо и безнадежно. Но мама села рядом и взяла мою руку в свои теплые, немного шершавые ладони.
— Что понимать-то? Мужчина хочет семью. Хочет взять на себя ответственность за тебя и за ребёнка. В наше время таких днём с огнём не сыщешь! Ты подумай о будущем Амиры. С отцом, с хорошей фамилией, в достатке…
— Мне не нужен его достаток! — вырвалось у меня, но прозвучало это глупо и беспомощно, детским капризом.
— Амире нужен! — тихо, но твёрдо парировала мама, и в ее глазах вспыхнул тот самый материнский огонь, перед которым я всегда отступала. — Ты думала, каково ей будет расти без отца? Когда начнутся вопросы в школе? А если ты встретишь другого… Кто примет девочку, как свою? А Марат — он уже принял. Он словно её родной отец, я вижу, как он на неё смотрит. Это судьба, дочка. Не отталкивай её.
Вечером подоспел отец. Он был менее разговорчив, но его весомое молчание давило сильнее слов. Он сидел напротив, и тишина за столе гудела, как натянутая струна. За ужином он вдруг сказал, глядя куда-то мимо меня, в темноту за окном:
— Мужик он правильный. Дела у него крепкие. Руки не для скуки. Дочь, ты упрямая, это в тебе от меня. Но упрямство — не глупость. Не упускай своего счастья. Он тебе его на блюдечке преподносит.
— Папа, это не счастье…
— А что есть счастье? — обернулся он ко мне резко, и в его усталых, иссеченных морщинами глазах я прочитала целую жизнь тяжёлого труда и забот, в которых не было места сантиментам. — Счастье — это когда у твоего ребёнка крыша над головой не течёт, когда он одет-обут и знает, что за спиной у него семья стоит. Всё остальное — потом. Сначала — фундамент. Он тебе его даёт.
Даже брат Муслим, как-то задержался со мной на кухне, когда я мыла посуду, глядя, как пена смывает крошки ужина.
— Сестрёнка, я, конечно, не лезу. Но ты с ним… будь осторожнее, а? — начал он неожиданно, не глядя на меня. Я обернулась, надежда теплой волной подкатила к горлу. — Он, конечно, мужик что надо. Я видел, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь. Там не только… нежность. Там что-то… жёсткое. Хватка у него железная. Если уж решил, что ты его… не уверен, что он отступит. — Муслим наконец посмотрел на меня, и в его взгляде не было поддержки, а была лишь тревожная, братская жалость. — Может, тебе… принять это? Чтобы потом хуже не было. Не дразни зверя, Айнуш.
Это был самый страшный совет. Потому что он исходил от того, кто видел чуть больше других, и потому что в нём была горькая, циничная правда мира мужчин, где сила часто решает всё.
Но самый трудный разговор ждал меня на второй день. Тётя Тамила пришла якобы помочь маме. Но её взгляд, полный одновременно и вины, и непоколебимой надежды, был направлен только на меня. Она поймала меня одну в саду, где я пыталась укрыться от всех.
— Айнура, можно с тобой? — её голос дрожал. Она казалась такой хрупкой в своём простом платье, не похожей на мать того холодного, расчётливого человека.
— Конечно, тётя.
Она долго молчала, перебирая краешек своего платка, и это молчание было громче любых слов.
— Айнура, милая, — начала она, и голос её дрогнул, надломился. — Я, может, не имею права… Но я не могу молчать. Ты видела, как Марат с ней? Он… он смотрит на нее, будто увидел чудо. После всего, что мы пережили с
