Скиф - Оксана Николаевна Сергеева
Просто удивительно, сколько в ней еще теплоты, нерастраченной нежности. Прилично девка хлебнула, а всё равно легкая, неунывающая была. Именно этой легкости ему так не хватало и простого тепла человеческого, которые от нее получал в избытке.
– Теперь слушай, Лизок, историю… – начал он.
До сегодняшнего дня не собирался про себя ничего рассказывать, но признания Лизаветы, душевное перед ним обнажение, толкнули на ответную откровенность.
Права Лиза: лучше сразу обо всем рассказать и договориться.
– Жил-был на свете один человек. Хорошо жил, правильно. Ничего плохого никому не желал и не делал. Служил Родине, выполнял задания сложные, секретные, важные и был вполне себе порядочным и правильным человеком. Карьера у него была удачная, и семья – дружная, но государство вдруг решило, что не нужен ему такой человек и надо его убить. И жену его на всякий случай тоже прихлопнуть. И так вот получилось, Лизок, что супруга его умерла, а он жив остался…
Лизка слушала молча, потом вдруг до нее дошло, в голове будто что-то вспыхнуло.
Она обернулась и уставилась Максу в лицо, приоткрыв рот от удивления:
– Это ты?! Ты это про себя говоришь?
– Не вертись, – улыбнулся он и снова повернул ее голову, заставляя смотреть вперед. – Я, Лизок. Так что страшилок у меня своих поболее будет. Таких, что застрелиться хотелось. Я даже попытался, но что-то не свезло мне. Осечка помешала на тот свет отправиться.
Лиза снова развернулась, теперь уже всем телом, и посмотрела в его спокойное, усмехающееся лицо расширенными от ужаса глазами.
– Дурак ты, что ли… – выдохнула потрясенно и, оперевшись ладонями о его колени, привстала. – Стреляться он собирался… А как же я?! А со мной тогда было бы тогда? Я же без тебя пропала бы, совсем пропала… – повторяла она.
Потом ударила его по плечу раз-второй и заколотила по груди.
Макс засмеялся, перехватил ее, прижал к себе, хотел сказать, что тогда и знать не знал, что какая-то Лизка Третьякова где-то есть. Но не сказал. Вдруг пришла ему мысль, которую никому бы не стал озвучивать, даже самому себе. Мысль крамольная и страшная.
Всегда думал: та его прошлая жизнь правильная и настоящая, а всё, что после, – какая-то бутафория. Будто не его. Да, изменился он и приспособился. Вроде жил, что-то делал и даже чего-то добился. Теперь мог позволить себе такие роскошества, которые в прошлом ему вообще не светили. Яхты, дома, машины, перелеты на частных самолетах. Часов золотых в его коллекции – как конь наскакал. Шлюхам и проституткам иногда столько отстегивал, сколько другие за полгода не зарабатывают. Денег этих шальных никогда не жалел, развлекался как хотел, только иногда чувствовал какую-то усталость. Смертельную тоску от этой разгульной жизни, и что-то ныло в груди, звенело, как перетянутая струна. И только сейчас, только в эту минуту, прости господи, в эту секундочку ему неожиданно подумалось, что, может, именно это его путь. И вот эта его жизнь – она настоящая, и он в ней на своем законном месте. Здесь должен быть. Именно здесь и сейчас, а не там и тогда. Ведь Лизка без него и правда пропала бы, да и сам он так и маялся без нее то ли наполовину живой, то ли наполовину мертвый.
Не забыть ему ни горя прошлого, ни смерти, ни предательства, но кто сказал, что та дорога была единственно правильной?
– Как же я без тебя? Я же без тебя не смогу… – говорила Лиза.
Шептала, выдыхала. Обнимала его. Прижимала к себе, словно хотела спасти от пустоты, от полумертвой жизни, от бездушности. Целовала с такой жадностью, словно поцелуй этот был важнее глотка воздуха. Макс понимал это. По неуверенности, по дрожащим рукам за него хватающимся, по объятиям жарким, по тому, как она переставала дышать и замирала. Всю ее и всё, о чем пыталась умолчать, – по мимолетным движениям.
Ни с кем и никогда у него такого не было. Никого так, как Лизу, не чувствовал. Потому что одно дело, когда находишь человека, который становится для тебя всем, и совсем другое – если становишься всем для кого-то…
Глава 19
Глава 19
Макс целовал ее, прогоняя внезапно нахлынувшее отчаяние прикосновениями жадных, ищущих губ. Спасал их обоих от пустоты и одиночества.
Лиза давно так много не плакала, так подробно не рассказывала о своем страшном прошлом и обо всей той грязи, которую ей пришлось пережить. Было больно, но в то же время прекрасно обнажать свои чувства до предела, настоящие, живые, искренние. Поделиться горечью, обидами. Рассказать о любви без утайки и ревности.
Она хотела, чтобы Макс верил ей. Доверял и ни капельки не сомневался. Чтоб ее любовь и верность стали для него еще одной очевидностью, не требующей доказательства.
– Я тебя люблю. Очень сильно люблю, – прошептала она.
Они оба вздохнули, ненадолго замерли, ощущая в воздухе звенящее напряжение, и словно вдруг вспомнили, что поцелуи могут быть другими. Не успокаивающими, а возбуждающими. Влажными, интимными. Долгими, сладостными. Безрассудно жаркими.
Вспомнили, что целоваться можно до онемения в губах. Что в приступе нежности любимого можно загрызть и закусать, а обнимаются люди – не только для того, чтобы утешить.
Макс почувствовал, как у Лизки по спине прошла крупная дрожь, и тут же горячая кровь ударила ему в пах.
– Лизка, я соскучился. Я тебя хочу, – зверея от своего желания и ее возбуждения, прохрипел он, запустил пальцы ей в волосы и сжал голову руками. – Затрахаю тебя сегодня до смерти, сразу говорю.
Не только затрахать хотел – зализать, закусать, губы зацеловать, облизать всю с ног до головы, языком заласкать.
— Я не буду сопротивляться… — с довольным вздохом прошептала Лиза.
Сняла с себя футболку, прижавшись к его обнаженному торсу.
Макс приподнял ее, сбросил с себя штаны и снова усадил, вжав в пах. Она судорожно выдохнула, снова вздрогнула всем телом, приникнув к его рту. Поцеловала мучительно остро и мучительно сладостно, чувствуя, как с трепетным волнением колотится сердце, по венам бежит дрожь предвкушения, а голова приятно кружится, как в момент их первой близости.
Отстранившись, Лиза провела по губам Максима кончиками пальцев. Скользнула в рот, коснулась языка и, опустив руку между ног, погладила себя влажными от его слюны пальцами.
Знала, что его это заводит. Ей нравилось доводить его до сумасшествия. Каждый стон, вздох, вскрик
