Скиф - Оксана Николаевна Сергеева
– Так что там с тем мальчиком? – напомнил он.
Как ни приятна была установившаяся тишина, но молчать Лизке сейчас никак нельзя. Пусть уж выдает, что ее мучает. Всё за раз – второго он не выдержит.
– А, – Лизавета махнула рукой, вернее, рукавом его толстовки. – Я его бросила после этого. Не смогла дальше дружить. Потом вообще из дома ушла. Так хорошо мне было у бабули… А этот урод туда пришел. И всё снова повторилось. Уже обычным способом. Он сказал, что я сама этого хочу, – она сначала тихо засмеялась, потом захохотала: – Представь! Хочу! Раз не смогла его остановить – значит, сама хотела! Серьезно?! Покажи мне, блять, хоть одну девочку, которая хотела, чтоб ее какой-нибудь урод изнасиловал! – Ее смех внезапно перешел в слезы, и красивое лицо перекосила гримаса боли: – Я девочка, а он мужик! Что я должна была сделать?! Ножом его пырнуть?! Я не хотела! Не смогла с ним справиться. И мне уже стало всё равно, что дальше будет. Вот так хорошая девочка Лиза превратилась в тупую шалаву.
Что-то грохнулось на пол и укатилось под стол. Но Скиф не стал поднимать, достал из шкафа бутылку и наполнил два стакана янтарной жидкостью, один поставив перед Лизкой.
– Я вроде трезветь собиралась, – вздохнула она, быстро вытерла рукавом слезы, взяла стакан и хлебнула. Узнав по запаху и вкусу коньяк, чуть улыбнулась: – Театром пахнет.
Скиф, с трудом разжав стиснутые до боли челюсти, рассмеялся.
Лиза снова улыбнулась, уже веселее, свободнее:
– Помнишь, как мы в театр ходили, да?
– Еще сходим обязательно. Надо интеллигенции нашей дать задание, пусть спектакль выберут, они в этом разбираются, – кивнул он, проглотил свою порцию коньяка и, поставив стакан, обхватил Лизкино лицо горячими ладонями.
– Я не собиралась в тебя влюбляться, – серьезно сообщила она, глядя в его серые глаза.
– Угу, – снова кивнул он и поцеловал ее в губы.
– Ни в кого вообще. Я спала за деньги, и меня это никогда не беспокоило, совесть меня не мучила, понятно тебе? Потому что грязнее, чем есть, я уже не буду. Больше, чем есть, уже не замараешься. Мне было всё равно. Потому что я не думала, что мне придется за мое прошлое перед кем-то оправдываться, бояться, что это кому-то не понравится…
– Лапуля, меня тоже не беспокоит, что ты спала с кем-то за деньги. Мне вообще на это насрать. Можешь не пугать меня своими страшилками, пуганый уже, – сказал он и отпустил ее, но лишь потому, что бекон, который закинул на раскаленную сковороду, уже поджарился.
Лизка любила, чтобы хрустящий бекон был отдельно, поэтому Макс вытащил его на тарелку и разбил в сковороду яйца.
– Мне просто надо было выжить, – продолжила Лиза, потихоньку допивая свой коньяк. – Скажешь, были другие способы? Наверное. Это я сейчас знаю, что надо было делать. Как можно было поступить. Сейчас знаю. Но не в четырнадцать, блять, лет… Когда каждый прыщик на лице – трагедия! Я не могла никому рассказать. Понимала, что происходит что-то неправильное, но как такое рассказать? Кому? Это сейчас мать скатилась и выглядит как чудовище, а раньше хрен по ней скажешь, что что-то не так. Что ты! Семья же вроде приличная! Я не хотела, чтобы он всё это делал со мной, но не могла остановить… Потому решила, раз уж так всё, пусть платит… и другие тоже. Я ненавидела себя, ненавидела свое тело. Красивое, которое так ему понравилось. Лучше бы я уродкой родилась, он на меня, может, и не посмотрел бы. Почему я не такая родилась?
Макс поставил перед ней тарелку с глазуньей и положил вилку.
Лизка подтянула рукава повыше, собираясь приняться за еду, но вдруг остановилась.
– А ты?
– Я не хочу.
– Я без тебя не буду, – решительно отказалась она и снова спрятала ладошки в длинные рукава толстовки.
Виноградов молча достал вторую вилку, придвинув второй стул поближе к ней и устроился рядом.
– Ешь, я потом.
– Ой, а можно я желтки съем?
– Можно.
Она довольно улыбнулась, взяла с краешка тарелки кусочек хлеба и принялась вымакивать желток. Столько счастья было в ее улыбке и по такому ничтожному поводу, что у Макса сердце оборвалось. Взорвалось, разорвалось. Ему словно внутренности разнесло.
Думал, что всякие эмоции и чувства испытал. Ярость и гнев, горечь предательства и боль потери, бессилие и ненависть – всё познал. Но такого с ним еще не было. Что-то похожее на то, которое в баре почувствовал, когда Лизка в любви признавалась и плакала, только сильнее, насыщеннее – концентрат этого чувства, смесь любви и боли, ярости и бессилия, поднялся откуда-то снизу и заполнил его целиком. Затопил с ног до головы. Всё, что он считал собой, заполнило это чувство и лишило дыхания.
Виноградов сгреб Лизку в объятия и прижал к себе. Она засмеялась и замерла, пережидая приступ его нежности. Он стиснул ее, уткнулся губами в мокрые волосы.
Всё, что она сегодня говорила, было ему известно. Рассказывала уже, делилась личным, правда, без таких вот подробностей. Но только сейчас он достал до самого дна, ощутив глубину ее боли. Только сейчас понял, какая душевная тяжесть стояла за легкостью поведения, сколько ужаса скрывалось за непосредственной улыбкой. Сколько острой правды было в ее шутках. Сколько страданий – за стеной иронии.
Когда самого немного отпустило, отпустил и ее.
Глава 18
Глава 18
– Мать не хотела детей. Даже не скрывала этого никогда. Сказала как-то, что если бы не мой папаша, то вообще б не рожала. Видимо, отец просил ребенка, вот она и родила, чтоб его удержать. Я это так понимаю, – говорила Лиза спокойно, без надрыва в голосе. Как будто без обиды, ибо обижаться на вещи привычные нет никакого смысла.
Это ее реальность. Мир, в котором она жила, росла, но не выросла.
Выросла и повзрослела она позже, когда в ее жизни появились Ева и Евгения Денисовна. До знакомства с ними она думала, что все живут, как она. Что жестокость – это, скорее, норма, чем отклонение, а безусловная родительская любовь, да и вообще любовь, – просто красивые слова. Пафосное сотрясание воздуха.
Позже ощутила
