Переводчица для Босса - Никки Зима

Особенно если учесть, что я всю ночь проспала, укрытая тёплым пледом, а он — на жёстком диване, даже не попытавшись нарушить мои смехотворные границы.

Я, конечно, дала бы отпор, если бы он полез на кровать.

Но мне немного обидно от того, что он оказался не такой уж сволочью и мои опасения оказались напрасными.

Я поворачиваю ключ в замке — и сразу понимаю, что что-то не так. Дверь открывается без привычного скрипа, плавно, как в дорогом особняке.

— Входи же, родная! — мамин голос звучит откуда-то из глубины квартиры, но я застываю на пороге, вжав пальцы в дверной косяк, — наконец-то! Как ты добралась, доча?

Пахнет свежей краской, деревом и чем-то неуловимо новым.

Солнечный свет льётся из больших, чистых окон — тех самых, которые раньше вечно запотевали и сквозили.

Теперь они обрамлены лёгкими шторами, колышущимися от лёгкого сквозняка.

— Ну что, нравится? — мама появляется в проёме гостиной, а за её ногами важно вышагивает Пломбир, хвост трубой, будто это именно он руководил ремонтом.

Я делаю шаг внутрь, и босые стопы приятно касаются новой паркетной доски. Пол гладкий, тёплый, без единой скрипучей доски.

Стены — не те пожелтевшие обои с разводами после потопа, а будто сотканы из шёлка. Их мягкий цвет слоновой кости настолько красив, что я пытаюсь впитать его глазами.

— Как... — голос предательски дрожит, первое, что вылетает у меня, — где мой потолок со свисающей сверху вниз макушкой горы Арарат?

Не успела я отойти от шока, полученного от способностей Сухорукова решать проблемы — он каким-то образом за ночь нашёл ту самую старушку, прихватившую куртку с моим паспортом. Послал за ним человека и вручил мне документ за утренним кофе.

Теперь я снова охреневала. Снова шок!

Потому что моя квартира теперь выглядит, как разворот журнала «Интерьеры и миллионеры».

Мама сияет:

— Пойдём, я тебе покажу!

Она хватает меня за руку и ведёт по квартире, как экскурсовод по музею.

Новый кухонный гарнитур поражает моё воображение.

— Вот кухня, — она показывает на шикарную блестящую технику, — встроенная посудомойка, я даже не представляла, что они так тихо работают, уголок с выдвижными полками, где теперь поместилась вся твоя посуда. И ещё осталось до фига места.

— Мама…

— Нет, ну а что? Я же не матом ругаюсь. Хотя хочется! От удовольствия!

Мама сияет примерно так же, как и новая бытовая техника.

— А здесь, смотри... — мама нажимает на незаметную панель, и от стены отъезжает скрытый ящик для специй.

Я прикладываю себе ладони к щекам:

— Я сплю?

Пломбир мурлычет у ног, будто подтверждая: нет, это реальность.

А потом мой взгляд падает на подоконник. На мою белую орхидею — вернее, на то, во что она превратилась.

Цветок будто полили эликсиром жизни, живой водой, супер восстанавливающими витаминами.

Тот самый полузасохший бедолага, переживший и мой неумелый уход, и нападения Пломбира, и потоп, и ещё более ужасный первичный пыльный ремонт...

Он не просто выжил. Он расцвёл. Новые упругие листья, свежий росток, и — я подбегаю ближе — да это же чудо! На нём просто море новых лепестков!

— Она... — я оборачиваюсь к маме, — прекрасна!

— Да, — она улыбается, будто знала, что именно это тронет моё сердце больше всего.

Я не могу сдержать писк — высокий, восторженный, как у девочки-подростка, получившей первый в жизни роскошный букет.

Бросаюсь к маме, обнимаю её, вдыхая знакомый запах её духов и новой краски.

— Спасибо, — шепчу ей в плечо.

— Это не мне, — она смеётся, гладя меня по спине.

— А кому? Кто эта волшебница?

Глава 32

— Не волшебница, а волшебник! Это всё твой босс — хреносос!

— Мама!

— Прости, не удержалась, — её плечи трясутся, она почти смеётся в голос.

Не узнаю маму, она раньше при мне себе такого никогда не позволяла. Но вижу, что она ругается от избытка положительных эмоций.

Пломбир трётся о наши ноги, требуя свою долю внимания.

Я приседаю, чтобы почесать его за ухом, и только теперь замечаю — его миска теперь встроена в специальную нишу у плинтуса, чтобы он не толкал её по всей кухне.

Квартира пахнет новизной, но при этом остаётся моим домом. Таким, каким он должен быть.

— Но как это возможно за двое суток?

Мы смотрим друг на друга и хором повторяем:

— Ремонт нельзя закончить, его можно прекратить усилием воли!

А потом хохочем.

— Мама, но ремонт действительно закончен, ты понимаешь? — говорю я вслух, проверяя, не исчезнет ли всё это, если произнести волшебные слова.

— Да, понимаю! Чудеса иногда случаются! — мама берёт меня за подбородок, как в детстве. — И теперь ты будешь приходить в настоящий дом.

Пломбир запрыгивает на новый диван, ах да, диван! Шикарный, мягкий, серый, с оттоманкой, и умывается, будто так и было всегда. Старый испарился.

Пломбир выглядит на диване, как кот в особняке аристократов.

Я стою посреди гостиной с открытым ртом,

Мама, сияя от гордости, как новогодняя ёлка, демонстрирует мне скрытые результаты ремонта.

— Ну, как тебе окна? — спрашивает она, и в её голосе звенят все колокольчики счастья.

«Как» — это не то слово. Окна... это же не окна, а огромные, от пола до потолка, порталы в другой, прекрасный мир, где нет потопов, хамоватых экологов и надменных боссов.

Рамы — идеально белые, стекла — кристально чистые, и через них льётся такой поток света, что на душе сразу становится теплее.

А шторы! Это не просто ткань. Это тяжёлый, благородный бархат цвета спелой сливы, который переливается на солнце, словно драгоценная парча.

Они висят на массивном, но изящном карнизе, собранные в пышные, царственные складки, которые обещают уют и покой.

— Уж не знаю, нравятся ли тебе шторы, я их сама выбирала…

Она явно скромничает, шторы просто шикарны, каждая женщина меня поймёт.

— Мама, конечно, нравятся! Очень!

— Но это ещё не всё! — объявляет мама с заговорщическим видом и с детской непосредственностью хлопает в ладоши.

Раздаётся тихий, почти невесомый жужжащий звук. И я вижу, как из аккуратных коробов, скрытых за верхним краем карниза, начинают опускаться идеально ровные, белоснежные полотна рулонных штор.

Они плывут вниз плавно, без единого шороха, как в кино.

Я заворожённо смотрю, как по мере их движения в комнате начинает сгущаться приятный, бархатный полумрак.

Солнечные лучи сдаются без боя, отступая перед этой безупречной конструкцией. И в этот самый момент, будто по волшебству, загорается свет.

Но не яркий верхний, а тёплая, янтарная подсветка, идущая прямо по плинтусу и повторяющая изгиб карниза.