Переводчица для Босса - Никки Зима

— В смысле с вонючими носками?

— Ну, знаете, Лада, есть такие мужики, которые, как поручик Ржевский, на вопрос «меняют ли они носки», отвечают, что «только на водку!»

— Шутник вы, Мирон Максимович, а мне сейчас вовсе не до шуток!

— Это и есть выбор. Вы можете отдохнуть и выспаться или отказаться. Решайте.

Она толкает свой чемодан в номер с такой яростью, что его колёсики издают адские звуки. Похоже, что наша перепалка будит весь этаж.

Заспанный постоялец из соседнего номера высовывается из-за двери:

— Девушка, что вы так шумите, не хотите ли виски?

Я поворачиваю голову и поднимаю одну бровь. Этого достаточно, чтобы сосед начал виновато извиняться и прятать глаза.

— Извините, я не понял, что вы вместе. Ещё раз прошу прощения. Ухожу, ухожу, ухожу.

Он тихонечко прикрывает дверь и исчезает.

— Сухоруков! Я не собираюсь делить с вами ложе! Ни королевское, ни ложе из соломы! Ни какое другое.

— Тише, ради Бога, ваш голос сотрясает стены этого отеля, как иерихонские трубы. Я не предлагаю вам ничего делить. Я уступаю вам кровать, а сам буду спать на диване. Впрочем, вы можете выбрать…

Я хотел сказать «коврик в коридоре, если вас не устраивает кровать», но замолкаю и вхожу в номер.

— Это будет самая длинная ночь в вашей жизни, Сухоруков.

Каренина решительно входит в номер, будто собирается объявить войну Франции, и прикрывает пяткой за собой дверь.

— Гм, интересно.

— Я вообще не буду спать!

— Вот как? Почему?

— Я вам не доверяю, господин Сухоруков!

Она явно чокнутая? Нет, не думаю. Она явно нервничает и хочет скрыть своё волнение.

Я пожимаю плечами, кладу свой чемодан рядом с диваном.

Снимаю пиджак, который можно выжимать, как губку, остаюсь в одной мокрой рубашке, прилипшей к телу.

Поймав на себе её оценивающий взгляд, я улыбаюсь, направляюсь к единственному санузлу в номере и сообщаю, что душ уступать ей не намерен.

Каренина остаётся стоять. С её одежды всё ещё продолжает стекать вода.

А я, пожалуй, погрею кости под горячими струями.

Закрыв дверь, я передумываю.

Хрен её знает, есть ли у неё в чемодане сухая одежда, потому я снимаю с вешалки один из белоснежных махровых халатов, возвращаюсь и сую его ей в руки.

— Обживайтесь, чувствуйте себя как дома.

Глава 30

Я стою у двери этого проклятого люкса и чувствую, как у меня скрипят зубы от злости. Одна кровать. Одна. Кровать.

— Вы специально!

— Что специально?

— Вы специально придумали эту командировку в Питер, чтобы выдрессировать меня. Так вот, у вас ничего не выйдет!

— Я вас умоляю, в мыслях не было никого дрессировать. Я просто предложил вам выбор.

— Вы это называете выбором?

Сухоруков делает вид, что не замечает моего бешенства, и спокойно вешает пиджак на спинку кресла. Этот человек невозмутим, как скала. Раздражающе невозмутим.

Выглядывают постояльцы из соседних номеров, пялятся на нас, я вынуждена принять его условия и зайти в номер, чтобы не торчать и не выяснять отношения в коридоре.

— Расслабьтесь, Каренина, — говорит он, указывая на диван, — я буду там.

О, прекрасно! Значит, у нас есть границы. Уже хорошо. Замечаю, что пялюсь на его широкие плечи.

Чур меня, пошёл он!

Он уходит в душ, потом возвращается и очень кстати суёт мне в руки халат с вешалки.

Беру подушки с дивана и выстраиваю из них баррикаду ровно посередине комнаты.

Когда Сухарь возвращается, я указываю ему на его половину номера. А потом на границу.

— Это, — торжественно объявляю я, — нейтральная территория. Переступите — убью.

Сухоруков смотрит на моё творение, затем бросает сверху на подушки своё мокрое полотенце.

— Ой, — говорит он с фальшивым смущением, — кажется, я уже нарушил границы.

Я готова швырнуть в него подушку, но в этот момент у меня предательски урчит живот.

— Ужинать будем? — спрашивает он, как будто не замечает этого позора.

— Мне всё равно, — бурчу я, хотя готова продать душу, что называется, за кусок хлеба и миску супа.

— Есть пожелания, предпочтения, противопоказания в еде?

— Нет, выбирайте на ваше усмотрение.

Он берёт телефон, делает пару касаний и вешает трубку.

Я уже представляю, как он заказал что-то невыносимо дорогое и пресное, вроде аргентинского стейка без соли.

Каково же моё удивление, когда через двадцать минут официант привозит... карбонару. Мою любимую карбонару.

С тем самым соусом, который, пожалуй, делают только в одном ресторане в Москве. Про Питер не знаю.

— Вы... следите за мной? — спрашиваю я, чувствуя, как у меня поднимается настроение.

— Да с самого детства, знаю всё: что едите, кого едите, под каким соусом.

Дурак. Я хочу возмутиться. Хочу обвинить его в сталкинге, то есть в слежке и преследовании. Но... чёрт возьми, пахнет так божественно, что моё желание съязвить тает быстрее, чем сыр на этой проклятой пасте.

— Если вы думаете, что меня можно подкупить едой... — начинаю я, уже наматывая на вилку щедрую порцию. И уже уплетаю за обе щёки.

— Я думаю, что голодная Лада Каренина ещё страшнее, чем сытая, — прерывает он меня.

Я замираю с полным ртом, готовая разразиться гневной тирадой, но...

Но потом замечаю, как он прячет улыбку за пустым бокалом. И чёрт побери, это выглядит... почти мило.

Официант ставит перед нами бутылку бордо, которая стоит как моя недельная зарплата.

Второй пустой бокал сверкает в мягком свете люстры, отражаясь в огромном зеркале у кровати.

Да-да, рядом с той самой одной-единственной кроватью, которая сейчас занимает 90 % моего мыслительного процесса.

— Вина? — предлагает Сухоруков и делает паузу, давая мне время на раздумье.

Я морщу свой лобик.

— Для снятия стресса, — невозмутимо продолжает Сухоруков, будто предлагает аспирин, а не алкоголь стоимостью среднемесячного заработка россиян.

Я сжимаю губы в тонкую ниточку:

— Нет, спасибо. Я принципиально не пью с начальством. Особенно с тем, кто заманивает своих подчинённых в ловушку в виде общего гостиничного номера.

Мирон наливает себе вино, разглядывает его, неспешно вращая бокал. Рубиновая жидкость оставляет «слёзы» по стенкам — я знаю, что это признак качества.

Чёрт, зачем я это заметила?

Потом он вдыхает аромат и слегка пригубляет.

— Что за вино? Смотрите не подавитесь!

Сухарь кивнул на бутылку:

— Всё же хотите?

Я снова отказываюсь.

— Это особое вино. В прошлом году, — вдруг начинает он, — один наш клиент из Бразилии принёс на переговоры живого тарантула в банке. Говорил, что это его талисман. Кличка у него ещё была — Рональдо, как у футболиста.

Мои пальцы непроизвольно сжимают подлокотники кресла.

—...а потом этот восьмилапый мерзавец сбежал. Клиент в истерике.