Хочу от вас ребенка - Ана Сакру

– Че у нас тут?.. – Анестезиолог подлетел к экрану монитора жизнеобеспечения. Операционную кромсало жуткое пронзительное пищание.

– Черт, давление растет, учащение пульса… – беспокойно затараторил Горский, прикладывая палец к быстро пульсирующей вене на шее Никиты.

Мой самый страшный кошмар…Я застыла над ребенком не дыша.

– Что там? – руки Зайцева тоже замерли в воздухе.

Мы вместе уставились на экран монитора, на котором зигзаги пульса становились с каждой секундой острее и острее, а сигнал давления в крови «орал» желтым.

– Давление скачет, блять… – взволнованно сообщил Горский.

Меня затошнило… Тугая, сдавливающая удавка с очередным писком аппарата сжимала горло. Не хватало воздуха…

– Отошли все! Разряд! Еще!

– Отсутствие пульса на магистральных сосудах…

– Разряд! Давай же, малой…

– Нет реакции на свет…

– Отсутствие пульса…

Нет, нет, нет….

– Работаем! Прямой массаж…

– Три минуты двадцать секунд… Все…

НЕТ, НЕТ, НЕТ…

Глава 23

Иван

– Всё, стабилизировался. Продолжайте, – Горский шумно выдохнул, не скрывая облегчения.

Выдохнули все.

Взрывающий мозг писк оборвался, уступая место привычным монотонным сигналам датчиков.

Не сказать, что за мою многолетнюю практику случалось дофига «внештатных», но я повидал всякое. Привыкнуть к подобному невозможно. Это как стоять на краю обрыва. Умение балансировать на этом краю делают тебя практически всемогущим. Практически хладнокровным, чтобы оставаться в ладе с рассудком. Я всегда старался относиться к каждому пациенту как к партнеру. Партнеру, с которым у нас предстоит сложная, общая работа. Без чувств, эмоций, симпатий и привилегий. Но когда твой пациент – еще не повидавший жизни человек, ребенок, сложно быть хладнокровным. Даже такому закостенелому цинику как я.

– Кать, – не поворачивая головы, позвал медсестру, которая без слов меня поняла и обтерла мне взмокший лоб тампоном.

Можно дошивать. Напряжение так и дрожало внутри, но руки не подводили.

Несмотря на штормящую вегетатику парня и мини-представление, которое он нам попытался устроить, я ощущал привычную эйфорию от успешно выполненной работы напополам с разбивающей тотальной усталостью.

После «соли» адреналина наступал откат.

– Алена…Алексеевна, гиалон, – отрывисто потребовал, не переводя внимание на свою ассистентку и мечтая быстрее зафиналить и операцию, и этот бесконечный день.

– Алена?! – позвал громче, не дождавший никакой реакции на мои слова.

Поднял раздраженный взгляд на Волкову. Она смотрела сквозь меня стеклянными, полными ужаса глазами. Смотрела сквозь… всего. Будто вообще находилась далеко отсюда.

– Извините… – с заминкой прохрипела она едва слышно, делая шаг назад от операционного стола и вертя головой, – извините! – Истеричней и громче.

Непредсказуемым вихрем выскочила из операционной, срывая маску с лица.

Твою мать!  Это что еще за цирк?!

– Алена Алексеевна, что слу… – вопрос Катерины завис в воздухе одновременно с вибрацией грохнувшей железной двери, которая закрылась вслед за моей ассистенткой.

– Катя, гиалон! – рявкнул на опешившую медсестру, переглядывающуюся с прифигевшим Горским.

Я и сам ни хрена не врубался – это что сейчас было?

– Может, плохо стало? – предположил Артем и кивнул на дверь, за которой скрылась гребаная Золушка, которую сразу после завершения операции я собирался достать из-под земли и…придушить.

В операционной висела напряженная тишина, пока мы заканчивали. Усилием воли я абстрагировался от чокнутой Феечки. Меня утешало понимание, что я найду ее в любом случае.

Найду и, твою мать, уволю!

Призрак Волковой разросся до размеров половозрелого слона и давил на всех присутствующих несмотря на то, что никто не порывался обсудить случившееся. Это хорошо… Даже прекрасно, ведь я был не в том настроении, чтобы трепаться об этом.

– Всё. – Выдохнув, я отошел от операционного стола, срывая с рук перчатки и бросая те в контейнер.

– Иван Романович, я прямо дышать забывала! Вы так… так все это…чудесно сделали…  – защебетала Катерина.

– Спасибо… – рассеянно откликнулся я, думая лишь о том, где могут прятаться чокнутые Феи.

Дальнейшая работа оставалась за анестезиологом и медсестрами, которые уже выводили парня из наркоза. За моей спиной голос Никиты, отозвавшегося на шутки Горского, стал ложкой меда в бочке с зельем, оставленным сбежавшей Волковой.

На ходу сбросил халат и чертову шапку. Отправил к перчаткам.

Быстро передвигаясь по этажу с операционными, я заглядывал в пустые боксы, выискивая пропажу.

В груди клокотало. Найду и сверну тонкую шею! Или лучше отшлепаю…

Да, определенно…Ремнем!

Но Волковой нигде не наблюдалось. Моё жгучее желание устроить ей мозговправительную порку разгоралось сильнее.

Не найдя беглянку в боксах, спустился в отделение, где висела густая тишина, нарушаемая глухим гудением рециркуляторов.

Тусклое потолочное освещение било по глазам, когда размашисто шел по коридору, попеременно заглядывая в ординаторскую, конференц-зал, процедурную. Открывал по очереди двери, пока, толкнув вперед очередную, не понял… она была там. В кромешной тьме смотрового кабинета.

Я ее не видел, но… осязал.

Моя рука потянулась к выключателю, но замерла, когда тонкий голос Алены Алексеевны, судорожно всхлипнув, попросил:

– Не включайте… – едва слышно, но с таким надрывом, что все моё желание её выпороть от души будто с размаху врезалось в бетонную стену.

Этот ломкий голос во тьме кабинета принадлежал не коллеге, не врачу, а слабой, чем-то глубоко опечаленной женщине.

И вот как её такую ругать?!

Сбитый с толку, я прикрыл за собой дверь. Смотровая погрузилась в глубокую темноту, от которой отскакивали ее тяжелое дыхание и всхлипы, эхом ударяясь о стены.

Мне требовалось время, чтобы привыкнуть к мраку и что-либо разглядеть, но я шагнул вперед, двигаясь на звуки, которые с очередным шагом окончательно гасили мой настрой расчленять.

Волкова сидела на кушетке. Чем ближе я подходил, тем ощутимее становились исходящее от нее тепло, горечь, напряжение и легкий цветочный аромат парфюма. Необычный, пробивающий грудь коктейль.

Я сел рядом. На расстоянии ее тяжелого частого дыхания.

Я не хотел разочаровываться. Не хотел разочаровываться в профессионализме Волковой, но мне было сложно смириться с ее выходкой.

Безалаберность? Каприз? Какие-то объективные причины?

Я не знал, но собирался выяснить:

– Что прои…

– Вам когда-нибудь было страшно? – надрывный голос Алены прервал меня на полуслове.

Мое зрение начинало адаптироваться к темноте, проявляя очертание ее ссутуленной фигуры. Она сидела на кушетке, подтянув колени к груди и обняв их руками.

Неожиданный вопрос…и в то же время ожидаемый.

Было ли мне страшно? Как врачу? Как простому смертному?

– Было…– ответил первое, что захотелось. Считалось, что именно первое приходящее на ум – самое правильное.

– Мне сейчас страшно… – следом отозвался подрагивающий голос.

Подбородок Алены дрожал. Я видел это отчетливо. Волкова мерно покачивалась из стороны в сторону. Словно тонкий стебелек на взбешенном ветру.

– Мне страшно…и холодно. Знаете, внутри…всё