Ведьма - катастрофа и дракон с гномом - Алрия Гримвуд

— Это вам! Для подкрепления сил! Молодым и влюблённым нужно хорошо питаться!

И удалилась, оставив их в полном смущении.

— Вся Гавань, значит, говорит, — пробормотал Аберрант, с подозрением разглядывая пирожок.

— Лина, я тебе этого не прощу, — вздохнула Друзилла, откусывая пирожок, который оказался с вишневым вареньем и слегка подмигивал.

Их новые, ещё не вполне осознанные отношения стали напоминать хождение по минному полю, где каждая мина была начинена шутками Лины, намёками миссис Хиггинс и многозначительными взглядами всех жителей Тихой Гавани. Они были как два подростка, которые только что обнаружили друг у друга взаимную симпатию и теперь не знали, как себя вести.

Вечером того же дня Друзилла, убираясь в углу, нашла старый сундук с одеждой, оставшейся от алхимика. Там были мужские вещи, довольно неплохого качества, хоть и старомодные.

— Смотри, — она достала тёмно-зелёную рубашку из мягкой ткани. — Тебе бы подошла.

Аберрант, сидевший за чертежами, посмотрел на рубашку, потом на Друзиллу.

— Ты думаешь?

— Ну да, — она покраснела. — Ты же вечно в этом своём плаще и потертой куртке. Мог бы и принарядиться иногда.

Он молча взял рубашку и скрылся за перегородкой, чтобы переодеться. Друзилла, оставшись одна, вдруг осознала, что сказала ему «принарядиться», как будто он собирался на свидание. С ней. От этой мысли у неё загорелись уши.

Аберрант вышел из-за перегородки. Рубашка сидела на нём идеально, подчёркивая ширину плеч. Он выглядел совсем другим. Более мягким. И смущённо теребил манжет.

— Ну как? — спросил он, избегая её взгляда.

Друзилла не нашлась что сказать. Она просто смотрела на него, и сердце стучало где-то в горле.

— Хорошо, — наконец выдохнула она. — Очень.

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Он сделал шаг к ней, и в этот самый момент на его свежую, чистую рубашку с полки спрыгнул Бесстыжий Серафим. Он грациозно приземлился на плечо Аберранта, отряхнулся, оставив на тёмно-зелёной ткани следы фарфоровой пыли, и с довольным видом улёгся, свернувшись калачиком.

— Спускайся, — беззлобно сказал Аберрант.

— Мне тут нравится, — хрипло ответил кот и закрыл глаза.

Друзилла фыркнула, а потом не выдержала и рассмеялась. Аберрант посмотрел на неё, на кота на своём плече, и тоже улыбнулся. Вся романтическая напряжённость момента развеялась, сменившись привычным, тёплым абсурдом.

— Ладно, — он осторожно, чтобы не потревожить кота, снял рубашку. — Видимо, это знак. Значит, не судьба мне «принаряжаться».

— Может, он просто ревнует, — предположила Друзилла.

— К тебе? — удивился Аберрант.

— Нет. К рубашке.

Они снова засмеялись. И в этот раз, когда их взгляды встретились, смущения уже не было. Была лишь лёгкая, комфортная неловкость и понимание, что всё это — и ворчание, и коты, и пирожки с намёками — и есть их общая жизнь. И она им нравится.

Позже, когда они гасили свет и расходились по своим кроватям (теперь они стояли в разных углах комнаты, с учетом еще одной кровати для Лины, но все равно загороженные шкафом со стороны девочек), Аберрант остановился у своей.

— Друзилла, — тихо позвал он.

— А? — она обернулась, уже в ночной рубашке.

— Спасибо. За рубашку.

— Не за что.

— И за всё остальное.

Она улыбнулась в темноте.

— Тебе спасибо. За то, что не прогнал кота. И за всё остальное.

Они стояли так несколько секунд, разделённые темнотой и парой метров расстояния, но чувствуя себя ближе, чем когда-либо. Потом Аберрант лёг, а Друзилла потушила последнюю свечу.

В тишине комнаты послышался язвительный голос Бесстыжего Серафима:

— Наконец-то какой-то прогресс. А то уже казалось, вы так и будете ходить вокруг друг друга, как два слепых котёнка.

И тут же — испуганный шёпот Стеснюли:

— Тссс! Не мешай им! Они, кажется, только что поняли, что им и не нужно ничего говорить!

На этот раз никто из них не рассмеялся. Они просто лежали в темноте и слушали, как за окном поёт сверчок, а в их общей комнате тихо поскрипывает фарфор. И это было прекрасно.

Глава 22. В которой появляется говорящий пирог, а отношения обретают новые краски

Утро в мастерской «Ремонт с характером» началось с неожиданного вокального представления. Пирог, любезно предоставленный миссис Хиггинс накануне и забытый на ночь на кухонном столе, внезапно обрёл дар речи. Сначала он лишь тихо мурлыкал, словно кот, забравшийся в миску с молоком, но с первыми лучами солнца его голос окреп и зазвучал в полную силу.

— Ой, куда ж, куда ж вы подева-а-ались, — вывел пирог густым, слегка хриплым баритоном, — полосатые мои носки-и-и!

Аберрант, которого эта утренняя серенада выдернула из сна, где он мирно парил над горами из фарфоровых котов, вышел из-за своей перегородки. Лицо его выражало такую степень разочарования в мироустройстве, что, казалось, вот-вот задымится.

— Друзилла, — произнёс он голосом, в котором смешались хрип дракона и усталость человека, которого разбудили в шесть утра. — Твой пирог поёт. И, если я не ошибаюсь, о носках.

Из-за соседней перегородки донёсся сонный вздох.

— Он не мой! — тут же отозвалась Друзилла. — И он не должен петь! Он должен быть тихо съеден за завтраком с большим количеством чая!

— Поздно, — мрачно констатировал Аберрант, наблюдая, как пирог, раскачиваясь от усердия, залихватски подмигивает ему маковой россыпью. — Он обрёл душу. И, судя по репертуару, душу незамысловатую, но восторженную.

Пирог, тем временем, набравшись смелости, перешёл на частушки:

— Эх, тролль Игнат, большой чудак, по лужам скакал без задних ног! А все из-за носков, ах, носков, пропали они в самый срок!

Под этот бодрый аккомпанемент они попытались позавтракать. Это оказалось делом непростым. Было как-то неестественно отламывать кусок от того, что на тебя смотрит с немым укором и периодически просит: «Поддай жару, дружище, а то в серединке ещё прохладно!».

— Знаешь, — сказала Друзилла, осторожно надкусывая поющую выпечку. — Мне начинает казаться, что миссис Хиггинс печёт не просто пироги. Она печёт катализаторы хаоса. В каждом из них заключена крупица моего дара, только в съедобной форме.

— Она печёт кошмары, — поправил Аберрант, с отвращением отодвигая свою тарелку. — Я не могу есть то, что строит мне глазки и жалуется на сквозняк. Это противоречит всем законам гастрономии и здравого смысла.

В конце концов, пирог, допев до кульминационного куплета про «а я без носков, как голый червяк, на балалайке бы сыграл, да мне все не та-а-а-ак!», умолк, испустил последнее сдобное сопение и заснул, ровно посапывая. Они с облегчением выдохнули.

Лина, появившаяся на пороге как раз в этот момент с пачкой свежих листовок, была в неописуемом восторге.

— Говорящий пирог! — воскликнула она, чуть не подпрыгнув от радости. — Это же прорыв! Мы