Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Я сам схожу, – доктор накрыл ладонь жены своей рукой, – Спи, дорогая. Всё в порядке. Это просто дурной сон.

Глава 9

Иннокентий Прокопьевич отмерял шаг за шагом по диагонали своего кабинета. В доме творилось что-то неладное, этого уже нельзя было игнорировать и делать вид, что всё в порядке. Сначала странная болезнь Митеньки, определения которой он так и не дал, хотя опыт его в лекарском деле был велик. Наступление на дом полчища мышей. Затем очередное нервное потрясение у Агриппины, которое на этот раз весьма сложно купировалось седативными средствами, которые он обычно подавал ей. Несмотря на то, что помимо успокоительного, он назначил ей и диету, повышающую уровень железа в крови, жена оставалась бледной, апатичной и вялой.

– Митенька уже окончательно поправился, – убеждал он её, ласково беря за руки, когда она сидела в кресле и бессмысленно, как ему казалось, смотрела в окно, выходящее в сад, там, под снегом, спал летний прудик, сооружённый доктором для прохлады в жаркую погоду, – Твои тревоги абсолютно напрасны и беспочвенны. Тебе стоит больше гулять на свежем воздухе, соблюдать режим сна и хорошо питаться.

Та вяло кивала в ответ, соглашаясь с мужем, но при этом ни один мускул её не шевелился, и лицо оставалось безмолвным и каменным. Доктор начинал тревожиться, не перейдёт ли это состояние в нечто более сложное, и потому для пущего спокойствия решил посоветоваться со своим другом и коллегой, Тимофеем Колесниковым, что трудился врачом в доме для душевнобольных, пригласив того под видом дружеского визита в гости. После ужина они закрылись в кабинете.

– Что скажешь, Тимофей Иваныч? – нетерпеливо спросил доктор.

– Состояние весьма любопытное, ваша супруга находится в состоянии глубокого нервного перенапряжения, утверждая, что ваш сын умер. Но что мне непонятно, так это её вполне разумные ответы на мои вопросы, и твёрдая убеждённость в своей правоте при совершенно ясном, незамутнённом в остальном рассудке. Если бы не это единственное её утверждение, нельзя было бы и заподозрить её в психику в расстройстве. Однако же, отклонение явно имеется, я могу предложить поместить её ко мне в лечебницу.

– Что ты! Что ты! – Иннокентий Прокопьевич замахал руками на коллегу, – Узнают, разговоров будет. Нет, если нужно лечение, то займёмся этим дома.

– Как скажешь. Я пропишу настойку. Подавай ей две недели. Если улучшений не будет, заезжай ко мне, станем решать, что делать дальше, хотя я бы рекомендовал постоянное наблюдение. В лечебнице это было бы удобнее.

– Пока обождём, – Иннокентий Прокопьевич нервно почесал шею.

– Да ты и сам, друг, в не лучшем состоянии, – отметил Тимофей Иванович.

– Ерунда! – отмахнулся тот, – Просто на фоне всех этих событий, связанных с сыном, и расстройства Агриппины, я немного разболтался. Надо поменьше бывать покамест в морге на Береговой улице. Но, ты же знаешь, что я пишу работу по патологиям поджелудочной железы, и потому изучаю всех умерших, что проходят через данное заведение…

– Доктора тоже люди и ничто живое им не чуждо. Ты бы немного позволил себе отдохнуть, брат.

– Ты прав.

– Кстати, ты так и не похвалился наследником! – воскликнул Тимофей Иванович, – Полагаю, я заслужил взглянуть на мальца, из-за которого весь сыр-бор, как ты считаешь?

– О! Конечно, коллега! Идёмте в детскую. Он там с няней.

Когда в дверь постучали, Дуняшка играла с Митенькой. Игра заключалась в том, кто кого переглядит. Обнаружила эту способность кормилица две ночи назад, когда до самой зари боялась спустить глаз с колыбели, в которой лежал неспящий младенец и сквозь резное оконце в боку кроватки испепелял её чёрными, как смоль глазами. Теперь он не спал. Никогда. А глаза его, днём светло-голубые, ночью становились провалами в бездну, и в них таилось древнее и жуткое зло. До самого рассвета он пялился своими зенками на кормилицу и она боялась даже моргнуть, не то, что встать с постели или отвернуться, ей казалось, что стоит ей только попустить слабость, как тот, что лежит в колыбели, одним прыжком достигнет её кровати и перегрызёт ей глотку, как сделал это с несчастным котом. Кстати, второй хозяйский кот, толстый чёрный Мурзик, теперь постоянно шарахался по углам и шипел, забиваясь под кресло, стоило только Дуняшке появиться с Митенькой на руках в комнате. А вчера она случайно услыхала, как Пелагея Дмитриевна жаловалась на кухне Аннушке, что в доме неладно – постоянный холод даже на кухонке, где большая печь, молоко то и дело прокисает, не успеешь его купить, а ещё, когда она собиралась утром сготовить омлет к завтраку, то восемь из десяти яиц оказались чёрными внутри.

– Ровно паутиной чёрной так и заволокло их, душенька, – горячо шептала она Аннушке, – А смрад такой ли стоял, что я цельной час окно держала распахнутым, а всё одно ещё пованивает.

– А я думаю, откель это тянет? Мышь что ли сдохла, – отхлёбывая из чашки, ответила таким же полушёпотом Аннушка.

Пелагея Дмитриевна потирала ладони друг о друга, словно никак не могла согреться:

– А про мышь-то, слушай, чего тоже скажу! Ох, и гадость кака. Вышла я давеча из уборной, гляжу – а на снегу что-то копошится, размером с кошку таку средненьку. Только больно уж изворотлива кака-то, вертлявая. Я склонилась, а там, мамочки мои, в снегу мыши лежат. Штук девять их. И вот эдак-то они хвостами промеж собою схватилися, что и разомкнуться не могут! Быдто кто их связал, девонька ты моя. Дак я сразу и вспомнила, как мне маменька моя, Царствие ей Небесное, сказывала, что когда мыши или крысы вот эдак хвостами цепляются, то развязаться сами они уже не могут и так и погибают от голода. И называется это создание мышиный король.

– Какая гадость, – сморщилась Аннушка, перестав жевать булку.

– И не говори. Дак то ещё не всё. Я смотрю, а мыши уже издыхают. Бьются в агонии. У иных изо рта уж пена идёт. Тут-то я вспомнила, что Иннокентий Прокопьевич яд какой-то приносил да раскладывал по нехожим местам. Так похоже тем ядом они и отравились. Я дальше глядеть не стала, убежала в дом. До чего жуткая картина. Сроду до того не видывала я такой мерзости. Но не это даже главное, душенька ты моя.

Пелагея Дмитриевна огляделась, нет ли кого рядом, и Дуняша притаилась у двери, дабы не выдать себя.

– А то, что маменька мне сказывала, что ежели появился где такой уродец, то это к большим несчастьям. Так-то, моя ты красота.

– Митенька болел, а теперь Агриппина Лаврентьевна, – ответила Аннушка задумчиво.

– Ох, не знаю я, чует моё сердце нависла над домом беда, – вздохнула горестно кухарка, – Только кому сказать о том? Доктор в такие дела не верит, а хозяйка вовсе блажная сделалась. Из комнаты почти не выходит. А когда я к ней захожу с обедом, страшное бает, дескать Митенька-то наш помер на самом деле. И сейчас кто-то другой живёт в его теле. Ох, и жуть.

– Да вы что? – изумилась Аннушка, – Господи помилуй, нешто всё так плохо?

– Похоже на то, – посетовала Пелагея Дмитриевна, – Ох, чтой-то будет.

Дуняшка, притворно закашлявшись, вошла в кухню, поздоровалась с товарками. Те пригласили её испить с ними чаю.

– Митенька-то спит, небось? – спросила Пелагея Дмитриевна.

– Нет, оставила его на полу, обложив подушками, так поэтому побегу скорее назад, как бы не уполз, хотя я дверь прикрыла.

– Вот и пополз мальчонка, – улыбнулась Аннушка, – Скоро и побежит уже, оглянуться не успеем.

Дуняшка улыбнулась через силу и, взяв себе булку с чаем, поспешила назад.

– Да, милая, уж не обессудь, – Пелагея Дмитриевна улыбнулась виновато, – Молочка нынче нет, прокисло, хотя вчера брала парное у молочницы. Уж Бог весть, отчего так случилось. Я попозжа схожу, ещё куплю, так будет тебе чай с молоком.

– Не беспокойтесь, Пелагея Дмитриевна, я обойдусь день-другой, слава Богу молочная сама, хватает Митеньке.