Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская
Стали жить. Авдотья в дочери души не чаяла, а через семь лет вновь родила. На этот раз сына. И на удивление всем мальчик выжил. Сказывали, что видели порой деревенские Авдотью у старого омута, что за усадьбой был расположен. Что-то она в воду кидала, да слова шептала.
– Умом-то всё ж таки тронулась малость, – говаривали люди, – Да не диво, столь детей похоронить.
Выросли дети. Сын женился. Родилась у них с женой дочка единственная Агриппина, а вот старшая сестра его замуж так и не вышла, старой девой осталась. Жила при брате. С племянницей водилась. И знала на удивление много всяческих быличек да историй. И где только наслушалась? Их рассказывала она перед сном маленькой Агриппине, а та внимала с удивлением, страхом и живым любопытством её побасенкам. И рождались в её крохотной головке дивные образы, одни других чудесатее. И верила она и в Домового, что живёт в кухне за печью, и в Дворового, что по ночам лошадям гривы вычёсывает, и в проклятых детей, и в заложных покойников, и в Бабу Ягу, и в Лешего, что добрых людей может завести в топи топкие, к брату своему Болотнику, да сгубить там душу крещёную. Спрашивала Агриппина у тётушки своей, отчего так вышло, что замуж она так и не собралась? Может женихов не хватило? На что тётка вздыхала и отвечала, мол, были женихи-то, только она всем отказывала. На вопрос девочки «Почему?», старая дева уклончиво переводила тему беседы в иное русло.
А однажды, когда шли Святки и они сидели возле наряженной ели вечером при свече, вели свой задушевный разговор, а родители Агриппины ушли спать, так как уж давно зевали, тётка неожиданно сама завела речь о их семье.
– Грунюшка, ты растёшь. Вот уж тебе и двенадцать лет исполнилось. Быстро времечко пролетит, глядишь и свататься к тебе начнут. Так я тебе поведать обязана одну тайну.
– Какую тайну, тётушка? – похолодев от страха и одновременно с тем замерев от восторга, спросила девочка, вскарабкавшись с ногами в кресло и укрывшись одеялом.
– Есть у нас семейная тайна, – не прекращая вязания, продолжала тётка, – Бабка твоя, а моя с твоим папенькой мать, Авдотья, грех большой на душу взяла, чтобы замуж выйти. Была она простой крестьянкой и не по роду было ей за богатого идти. Однако же она иначе решила. Сделала она сильный приворот на мужа своего будущего, барина Александра. Такой приворот, который ни одной знахарке, ни одной ведунье не снять вовек, ибо сделан он не живым человеком.
– А кем же? – одними губами прошептала маленькая Агриппина. Она во все глаза смотрела на тётку и лицо той в свете свечи было таинственным и каким-то незнакомым.
– Мавки ей помогли. Те, всем известно, знают толк в мужской страсти, как сделать так, чтобы разгорелась она, вспыхнула. Заманивают они мужчин в свои хороводы, а парней молодых на русальной неделе по одному на глухих тропах лесных, где мавки на ветвях качаются, ловят, да так залюбливают, что те душу продать готовы, лишь бы остаться с ней, такой желанной и любимой. И едва парень скажет «да», так и кличет по-совиному мавка, созывает своих подруженек, и с хохотом утягивают они бедолагу на дно реки или пруда. Красивы они так, что у любого сердце дрогнет и никто не устоит перед их чарами. Только красота их мёртвая, нет в ней тепла, жизни нет, любви. А без любви и души красота – ничто. Девиц же мавки не любят, видят в них соперниц. Но есть в году особый день, когда может девица обратиться к мавкам за помощью и выпросить себе такую же силу, какой они обладают. Вот и пошла бабка твоя к утопленницам в ночь на русальной неделе просить о силе той.
– И мавки ей дали силу?
– Дали. Отец наш любил её так страстно и безумно, что даже мы, дети, давались диву. Он сдувал с неё пылинки, носил на руках, никому не позволял сказать о жене дурного слова. Хотя человек он был твёрдый и придерживался строгих правил. Но, как ты понимаешь, за всё надо платить и платой нашей матери за такую любовь стали их с отцом дети. Все мальчики, что рождались до меня, умирали, не дожив и до года. Их находили на утро мёртвыми в колыбели. Они были синими, словно придушенными. Причины никто не знал.
– Стало быть, умирали только мальчики? А как же родился мой папа?
– Вот в этом и заключается вторая тайна нашего рода. Всё это моя мать рассказала мне перед самой смертью, хотела предупредить и облегчить душу. Она рассказала, что мавки сказали ей: ни один мальчик в вашем роду не выживет. И я, так же, как и ты сейчас, спросила, как же тогда моему брату удалось прожить на тот момент уже почти девятнадцать лет? Дай Бог ему ещё несколько раз по столько же жить и здравствовать. Тётка перекрестилась. – И матушка мне ответила, что ходила к мавкам и второй раз, хотя такое можно делать лишь однажды в жизни. Но уж очень ей хотелось подарить супругу наследника. Она решила рискнуть. И, дождавшись лета, на зелёных святках, в заветную ночь, снова ходила к старому омуту. И диво, мавки её не тронули. Более того – снова помогли.
– И как же она выпросила папу? – тихим шёпотом спросила Агриппина.
– О том она в подробностях не сказывала, только упомянула, что пропал тогда в деревне новорождённый сын мельника Степана Шалькина.
– Что же, бабушка сменяла этого младенца на своего сына? – глаза Агриппины округлились от дикого ужаса.
– Не знаю, – вздохнула тётушка, откладывая рукоделие, – Только вот так я от неё слыхала. И вот ещё. Мавки строго-настрого велели сына не крестить. Иначе умрёт дитё.
– Разве же тятенька не крещёный?
Тётка отрицательно покачала головой и добавила.
– Я оттого и не пошла замуж, чтобы не продолжать горюшко сеять. Проживу свой век одна. А вот тебе, душа моя, жить ещё на белом свете, и я хочу, чтобы ты жила счастливо. Так вот что, ты как вырастешь да станут к тебе свататься, не отказывай, выходи замуж. Только ежели сына родишь, помни, нельзя его святым крещением осенять, в купели святой крестить и в храм носить.
– А если девочка родится?
– Тогда всё будет покойно, душа моя. Только к воде близко детушек не подпускай. Мавки своих чуют. Утащить могут на дно. Такова уж участь нашего рода.
***
Агриппина осмотрела детскую. Евдокии нет. И куда ушла? Митеньку одного бросила. Она подошла к колыбели, склонилась, чтобы поцеловать сына и вздрогнула. Ребёнок не дышал. Личико его посинело, язычок вывалился набок, и струйка слюны стекала по пухлой щёчке на подушку. Агриппина закричала дурниной. То, чего она боялась всю жизнь, случилось! Митенька не дожил до года! Умер! Проклятье сработало! Она схватила его на руки, толкнула колыбель так, что та с грохотом ударилась о стену, неистово зарыдала и… проснулась. Супруг, склонившись над нею в тревоге, тряс её за плечо.
– Милая, что с тобой?
Агриппина села в постели, обвела тяжёлым взглядом из-под набрякших век, спальню, простонала:
– Снова сон дурной. Будто Митенька умер.
– Это всё после его болезни. Ты слишком тревожилась. Я подам тебе успокоительного.
Он встал и спустился на первый этаж, в свой кабинет. Там, достав из шкапа склянку тёмного стекла, он отмерил в стеклянную рюмочку тридцать капель и пошёл наверх.
– Вот, выпей, – протянул он лекарство жене.
Та, стуча зубами о край сосуда, выпила залпом. Поморщилась.
– Теперь ложись.
– Я не могу,
