Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская
– Это всё Агриппина, не зря она по ночам с водой калякает, ворожит на что-то, ведьма она. Поди и Иннокентия-то Прокопьича приворожила глазами своими русалочьими. Но Бог не тимошка, видит немножко, вот и поплатилась стерва за колдовство. Да, поди, и Митенька не от мужа был зачат?
Дуняшка сама ахнула от такой догадки.
– Может она его на шабаше зачала? Дитя-то нечистое! Понесла Агриппина от беса. То-то и оно, что он ладана не любит. Бежать, бежать надобно.
– Двух кур кто-то задрал ночью в курятнике, – устало бросила Аннушка, возвращаясь со двора, с лукошком в руках, – Пошла яйца собрать, а там, в углу кровища да перья во все стороны. Лиса, небось, или хорёк пробрались. Зима нынче холодная, голодно поди-ка в лесу.
– А у меня опять молоко прокисло, ума не приложу, что с этим делать, – вздохнула печально Пелагея Дмитриевна, – Сроду такого не бывало. Летом, глядишь, в погребочке хранила молоко, зимой в чулане. И всё в сохранности бывало. А теперича я его и оприходовать не успеваю. Только принесу от молочницы – глядь, оно ужо и свернулось. Беда.
– А это всё потому, что в доме нежить завелась, – думала про себя Дуняшка, но молчала, ибо ей нужно было уносить ноги, а они тут как хотят. В конце концов, каждый сам за себя, какое ей дело до чужих ей людей. Вернётся домой доктор, она с ним сразу поговорит.
После бессонной ночи ужасно клонило в сон. Разложив пелёнки в шкап и присев в кресло-качалку, Дуняшка задумалась – кормить того, кто сейчас находился с нею в комнате в личине мальца не было необходимости, ибо жрал он теперь, судя по всему, только живую плоть. Ему нужна была кровь, а не молоко. Ею он насыщался, чтобы набирать силу. А что будет потом, когда он подрастёт и встанет на ноги, Дуняшке и знать не хотелось. Занимать его играми тоже не требовалось. Он теперь никогда не плакал, ежели только не брать в расчёт сегодняшнюю ночь, когда он мастерски разыграл спектакль, своими криками подняв и переполошив весь дом. Так что работы Дуняшке по досмотру за младенцем никакой не оставалось. Это существо теперь только пелёнки и пачкало, да и то чем-то вязким, чёрным, густым, больше похожим на болотную жижу, чем на то, что должно выходить из молочного младенца. Дуняшка все руки стёрла уже застирывать эту пакость. Иные пелёнки и вовсе втихаря выбрасывала, покуда никто не видит. В общем, работы до прихода доктора не было и потому кормилица сидела в своём кресле и молча ждала его возвращения. Ничего, ещё одну ночь она продержится, а завтра ноги её здесь не будет. Митенька таращился из колыбели, сидя в подушках, своими чёрными смоляными глазами.
– У, зыркает зенками-то, аки змий, – пробормотала Дуняшка и, не сводя с него глаз, принялась раскачиваться.
– Во темном бору, во сыром бору,
Там, где вороны кличут нам беду,
Где луна по небу да катится,
Ходит-мается, ходит-плачется,
Да не молодец, да не девица,
Да не зверь лесной, да не деревце,
Место гиблое, место тёмное,
Ходит нежитье там бессонное…
Губы сами по привычке затянули колыбельную, знаемую с детства, и Дуняшка не заметила, как задремала, сколь ни старалась она держаться. Бессонная ночь сделала своё дело, веки молодой женщины отяжелели, сомкнулись, и она, опустив голову, на плечо, уснула. Дыхание её стало ровным и тихим. Детская погрузилась в полумрак, пламя свечи задрожало, замерцало, и вдруг потухло. Тьма скрыла всё. Митенька, не шевелясь, сидел в подушках и улыбался.
Дуняшку разбудил встревоженный голос Иннокентия Прокопьевича. Доктор склонился над нею и тряс за плечо.
– Евдокия! Дуня! Проснитесь же! Вы в порядке?
– Ась? Что? – Дуняшка разлепила слипшиеся веки, испуганно заморгала, ничего не понимая, – Да. Всё ладом. А… стряслось ли чего?
– Стряслось. Евдокия! Стряслось! Митя где?
– Да как же, Иннокентий Прокопьевич, – Дуняшка уставилась на хозяина, да, тот сильно сдал в последнее время, вокруг глаз залегли тёмные тени, правое веко подрагивало в нервном тике, лоб прорезали морщины, в волосах засеребрилась седая прядь.
– Иннокентий Прокопьевич, да тут же Митенька-то, вон же он, в колыбельке своей, – сказала Дуняшка и осеклась. Ребёнка в детской не было. Нигде.
Дуняшка вскочила на ноги, её затрясло крупной дрожью – не доглядела. Пропал чертёнок. Опять, небось, жрать кого-то побёг, но не скажет же она такое отцу, что же делать?
– Господи помилуй, Иннокентий Прокопьевич, да ить только что он тут был, я всего на минуту и задремала, ночь-то кака была…
– Дуня! Где Митенька? – повторил, сведя скулы, доктор и Дуняшка побледнела, ей показалось, что сейчас он набросится на неё с кулаками, ударит, собьёт с ног.
– Да он, должно быть, у Агрипинны Лаврентьевны! – осенила её мысль и лицо осветилось робкой улыбкой, – Небось, матушка забрала его к себе, а?
Доктор ничего не ответил, сорвавшись с места и бросившись в свою с супругой спальню. Дуняшка побежала за ним следом. Распахнув дверь, доктор ворвался в комнату, кормилица остановилась на пороге. Картина, открывшаяся ей, заставила замереть от ужаса и отвращения. Агриппина Лаврентьевна, широко раскинув ноги, сидела на кровати, и, запустив руку себе под подол сорочки, что-то усиленно там ковыряла. Всклокоченные волосы опутали её лицо и выражения его Дуняшке было не видно, но разлившееся по белоснежной простыни кровавое пятно красноречиво говорило само за себя. Иннокентий Прокопьевич закричал дурниной, подскочил к жене, выхватил из её руки что-то длинное, острое.
– Спица, – обомлела Дуняшка.
– Ты что творишь, чокнутая?! Что ты натворила?! Где наш сын?! – доктор тряс жену за плечи, а она, не сопротивляясь, болталась безжизненной куклой из стороны в сторону, и улыбалась жуткой бескровной улыбкой. Губы её посинели, лицо было бледнее снега, а ввалившиеся в череп глаза заволокло пеленой.
– Дуня! Быстро за Аннушкой! Пущай бежит до Тимофея Ивановича, он недалёко живёт, она знает где, мне помощь нужна! Скорее! А сама возвращайся ко мне.
Дуняшка кивнула и, не теряя времени на слова, ринулась вниз по лестнице, пулей слетела на первый этаж, заколотила в каморку прислуги. Дверь открыли тут же. Передав перепуганной Аннушке приказ доктора, Дуняшка бросилась обратно наверх. Иннокентий Прокопьевич уже уложил жену, задрал её рубаху и пытался остановить кровотечение.
– Дуня! Бегом за мной, помогать будешь! – вскричал он и, подхватив Агриппину на руки, поскакал, перепрыгивая через ступень, в свой кабинет.
Смахнув всё со стола, он уложил почти бессознательную уже жену на его поверхность и открыл шкап с инструментами.
– Дуня, подай вон тот флакон, да, большой. Скорее. И ветошь вон из той коробки.
Дуняшка, бледнее луны, заглядывающей в окна, послушно и беспрекословно выполняла все приказы Иннокентия Прокопьевича, как заворожённая глядя на струйку крови, стекающую со стола и капающую на светлый половик, с каждой каплей из Агриппины утекала жизнь, за которую так отчаянно боролся сейчас доктор.
– Где Митя? – в который раз вопросил он, заглядывая в лицо жены.
Та, молчавшая до сего, вдруг захохотала:
– Нету Митеньки больше! Помер он. Чрево моё проклято. Не должно оно больше рожать. Всё я выкорчевала из себя, всю скверну, всю чернь…
Она подняла кулак и затрясла им, крик её перешёл в фальцет:
– На, подавись, подавись, гнида!
– Кому это вы, Агриппина Лаврентьевна? – дрожа от ужаса и едва держась на подгибающихся ногах, вымолвила Дуняшка.
– Бабка моя, с-с-сука, вон, в углу стоит! Смо-о-отрит! А вот на-кось, тебе, выкуси, тварина! Всю жизнь ты мне испоганила! Будь ты проклята! – Агриппина зарычала и хотела было кинуться, едва не рухнув со стола, но доктор успел удержать её.
– Митенька где? – доктор трясущимися руками схватил жену за грудки. Но та замолчала.
В коридоре послышались торопливые гулкие шаги, голоса и в кабинет вбежали Тимофей Иванович, Аннушка и Пелагея Дмитриевна. Гость бросился на помощь коллеге, на ходу расспрашивая о случившемся. Кровотечение чудом было остановлено и сейчас стоял вопрос о духовном состоянии Агриппины. И тут случилось
