Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская
– Э, да ить она бесплодная была. Значит, уговор с нежитью или ведьмачкой заключила, чтобы дитё родить. Вон оно что… Но что она там про бабку свою толковала? Грехи какие-то. Надо бы разузнать, выпытать. А я-то думаю, отчего на нём гайтана с крестом нет. А его и не окрестили, оказывается. Но как же Иннокентий Прокопьевич такое позволил своей жене? А может обманула она его, сказавшись, что окрестили, покуда он был в долгом отъезде? А чего она с ковшом-то беседует? Что в нём?
Дуняшка нарочно громко скрипнула половицей и Агриппина Лаврентьевна вздрогнула, выпрямилась, перестала скулить и спросила в темноту:
– Кто здесь?
– Это я, – показалась Дуняшка.
– А, Евдокия, – она устало выдохнула, – Испугала ты меня.
– Уж простите, не хотела.
– Да ты не виновата. Это я из-за Митеньки в тревоге. Нервы на пределе.
– Агриппина Лаврентьевна, а что доктор говорит? Скоро ли наш мальчик поправится? Уж я сама за него так боюсь, так боюсь.
Та отвела глаза.
– Не знаю, Дуня. Ходит мор по городу, лихорадка какая-то неизвестная. Наказал дома покуда сидеть, лишний раз не выходить без надобности никуда. И к себе гостей не звать. Если меры принять, то через месяцок, дескать, всё пройдёт, снизится эта волна.
– Эва как. Ну я пойду. Я только за водичкой пришла, – она потянулась, было, за ковшом, что до этого был в руках Агриппины, а сейчас стоял на столе, но в тот же миг хозяйка, как кошка подпрыгнула к ней и выхватила ковш из рук кормилицы, расплескав на обеих воду.
Дуняшка застыла в изумлении. Будто опомнившись, Агриппина Лаврентьевна, смягчила хватку, и попыталась изобразить некое подобие улыбки на бледном своём лице. Зелёные водянистые глаза её сейчас сделались и вовсе почти бесцветными, белёсыми, и она стала похожа на большую рыбину, хватающую ртом воздух.
– Дуня, не надо эту водицу брать, я уже пила с ковша, поди слюней пустила ненароком. Ты ополосни да свежей себе из кадки почерпни.
Дуняшка с опаской глядя на неё, осторожно взяла со стола ковш и направилась к лавке с кадкой, укрытой рушником. Напившись, она ополоснула ковш и перевернула рядом с кадкой.
– Я пойду, доброй ночи вам, Агриппина Лаврентьевна, не тревожьтесь слишком. Я смотрю за Митенькой, глаз не спускаю.
Та кивнула, продолжая оставаться на месте. Дуняшка вышла в коридор и поспешила по лестнице наверх.
– Чёртова семейка, – шептала она, поднимаясь, – Один Иннокентий Прокопьевич в себе. Что же делать? Коль самой уходить, хозяева не отпустят, как я им растолкую своё желание? Да и жалованье опять же какое хорошее. Другим-то кормилицам эдак не платят. А это Дуняшка знала, беседуя на прогулках со своими товарками. Многие из них мечтали бы оказаться на её рыбном месте.
– Рыбном, – от этого слова почему-то передёрнуло. Как она раньше не замечала, что хозяйка так похожа на рыбину, такая же пучеглазая, с большим ртом. Даже не рыбина, а…
Дуняшка задумалась:
– Точно! Как мавка!
Она быстро перекрестилась прежде, чем войти в детскую. Поправила фитиль свечи, скинула платье, оставшись в ночной рубахе, подошла к колыбели и обомлела. Пелёнки были раскинуты, что пелены Христа, когда их обнаружили поутру мироносицы, а колыбель… вновь была пуста. Прислонившись к стене, Дуняшка прикрыла веки, сделала глубокий вдох, и, одевшись в платье, вновь вышла из комнаты. Мелькнула в конце коридора тень, прикрылась дверь – это Агриппина Лаврентьевна вошла к себе в спальню. Слава Те Господи, хоть не заглянула к сыну. А вот где этот ребёнок сейчас, это ей предстоит узнать. Но, если в первую ночь, она ещё подумывала о плохом, что дитю могли навредить, то теперь она точно знала, что плохое – это и есть сам Митенька. В потёмках она обошла весь дом, всюду была тишина. Не зная, что предпринять, она остановилась в гостиной у кресел, стоявших в углу. И тут вдруг услышала шорох, раздававшийся так глухо и невнятно, что поначалу и не сообразила, откуда он идёт. А когда поняла, стушевалась и оробела. Что-то возилось, ворочалось в каминном дымоходе, урчало утробно, дышало. Дуняшка присела за кресло и вцепилась в него руками, силясь не закричать. Звук усилился и нечто тёмное, крупное шлёпнулось в камин и выкатилось на пол. Развернувшийся ком оказался Митенькой, который прижимал к себе ручонками нечто поменьше его размером. Это что-то непонятной формы не издавало ни звука, и неясно было живое ли оно или нет. Митенька сел, растопырив ножки, засмеялся довольно и принялся рвать зубами свою добычу, раздалось влажное чавканье, прерываемое треском рвущейся плоти. То, что это была плоть, когда-то живая, Дуняшка теперь уже не сомневалась. Похрустывали хрящики на дёснах младенца. Хлюпало и булькало в его глотке. Он похоже глотал куски, не разжёвывая.
– Зубов-то нет, – отстранённо подумала Дуняшка, чувствуя, что сходит с ума.
Митенька же ворчал, как собака, у которой пытаются отобрать кость. Насытившись через некоторое время, и удовлетворив свой голод, он отбросил прочь то, что осталось от его обеда. Оно упало как сырой шмат мяса, брошенный поваром на стол. То, что произошло дальше, Дуняшка уже видела сквозь пелену, ибо разум её в попытке защититься, отстранялся и отказывался понимать то, что передавали в мозг зрительные рецепторы. Митенька высунул из пасти длинный язык, чуть ли не вдвое больше себя самого и принялся тщательно, по-кошачьи, вылизывать себя с макушки до пят. Дуняшка прикусила кулак, чтобы не зарыдать, глаза же упрямо смотрели в ту сторону, где вылизывал себя младенец-зверь. Наконец, Митенька закончил, язык скрылся в глубине зияющего чёрным провалом беззубого рта, и, извернувшись на полу червём, он скорчившись, пополз ужимками прочь. Дуняшка ещё долго сидела, не в силах выбраться из своего укрытия, затем, подползла на карачках к тому, что лежало у камина, всмотрелась и ахнула. Это был их кот. Точнее то, что от него осталось. Разодранная плоть, с кусками выдранного хребта, прокушенным черепом и лохмотьями шерсти. Дуняшка беззвучно зарыдала, и, поднявшись на ноги, шатаясь, заковыляла в детскую. Митенька спал в колыбели, чистый и умиротворённый. Лихорадка спала. На следующее утро он окончательно поправился. Хозяева долго судили, какого размера крысы завелись в доме, что устроили такое с несчастным животным. Дуняшка молчала и крестилась.
Глава 8
Агриппина Лаврентьевна шла по коридору второго этажа. Отчего-то не горела лампа в углу, которую обычно оставляли непотушенной на ночь, и теперь она сердилась за то, что Аннушка не досмотрела и не долила масла заранее. В доме было очень холодно. Наступил вьюжник февраль, мело каждый день так, что засыпало двор и дом по самые окна. Не успевали убирать и уже разгребали только тропки. Ну ничего, скоро март, пригреет солнышко, мир заиграет новыми красками. Вот и детская. Агриппина Лаврентьевна толкнула дверь, вошла. В комнате полумрак, одинокая свеча теплится на столе. От её неровного пламени на стенах пляшут причудливые тени, кажущиеся мавками, что в лунные ночи водят свои хороводы на полях. Хорошая после тех плясок растёт рожь на поле. И травы на лугах, где танцевали русалки всегда сочные и зелёные, колосятся они по ветру, словно бескрайняя гладь широкой реки. А в каждой реке есть свои омуты…
***
У Агриппины Лаврентьевны тоже был свой омут, в котором хранила она самую глубокую тайну своего рода, что шла от бабки. Ох, и сучка была её бабка! Из простых крестьян захотела попасть в знатную семью, вот и приворожила молодого барина Александра, так приворожила, что с ума он по ней сходил, и уговорил родителей своих дать благословение на брак с Авдотьей. По правде сказать, хороша была Авдотья, слов нет: коса русая, глазищи, как омут зелёные, ведьминские, фигурка ладная, грудь высокая. Добилась она свадьбы с барином. Стали они
