Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
Я сказал бы мимоходом, что градуировка египетских водяных часов должна была меняться в зависимости от времени года, поскольку часом в Древнем Египте называлась одна двенадцатая времени между рассветом и закатом – таким образом, летний час был длиннее зимнего. Об этом необычном факте мне сообщил Ричард Грегори, который, очень мягко выразившись, заметил: «Должно быть, ощущение времени у египтян весьма отличалось от нашего…»
Если бы я был физиком или космологом, то мои рассуждения на тему времени были бы, пожалуй, поразительнее всего. Я бы постарался (вероятно, безрезультатно) объяснить, что Большой взрыв положил начало не только Вселенной, но и времени как таковому. На очевидный вопрос, что же было раньше, правильный ответ – ну или, по крайней мере, тот, в котором физики тщетно пытаются убедить нас, – состоит просто-напросто в неправомерности вопроса. Применять слово «раньше» по отношению к Большому взрыву – это как идти на север от Северного полюса.
Будь я физиком, я постарался бы растолковать, каким образом в средствах передвижения, развивающих скорость, сопоставимую со скоростью света, время автоматически замедлялось бы – и это было бы заметно только снаружи транспортного средства, но не внутри него. Путешествуя по космосу на таких громадных скоростях, вы могли бы вернуться на Землю через пятьсот лет, практически не постарев. И дело тут отнюдь не в целебном воздействии скоростных перемещений на человеческий организм. Воздействию подвергается само время. Вопреки ньютоновской космологии, время не абсолютно.
Некоторые физики даже готовы рассматривать возможность настоящих путешествий в прошлое, что должно быть, полагаю, мечтой любого историка. Я нахожу почти комичным, что одно из главных возражений против этого строится на парадоксе: «А если ты убьешь собственную прабабушку?!»[243] В ответ писатели-фантасты снабжают своих путешественников во времени строгим кодексом поведения: каждый обязан дать клятву не вмешиваться в исторический процесс. Интуитивно же кажется, что барьеры, возведенные самой природой, должны быть прочнее ненадежных людских законов и договоренностей.
Также, будучи физиком, я бы обсудил с вами, симметрично время или же асимметрично. Насколько глубоко отличаются процессы, идущие вперед во времени, от процессов, идущих в обратную сторону? Насколько фундаментальны различия между фильмом, прокручиваемым задом наперед и показываемым как обычно? Судя по всему, законы термодинамики обеспечивают наличие асимметрии. Как хорошо известно, взболтав желток с белком, обратно их уже не разделишь, а разбитое стекло само не соберется заново.
Разворачивает ли термодинамическую стрелу биологическая эволюция? Нет, поскольку закон возрастания энтропии применим только к закрытым системам, а жизнь – система открытая: она плывет против течения благодаря энергии, получаемой извне. Но у эволюционистов тоже имеется свой вариант вопроса про направленность стрелы времени. Звучит он так: «Прогрессивна ли эволюция?»
Что ж, я, может, и не физик, но я эволюционный биолог, и вам лучше не искушать меня распространяться на эту захватывающую тему.
Что еще оратор может сделать со временем – это превысить его лимит. Мы здесь главным образом ради выставки «Самое время». Вчера у меня была уникальная возможность осмотреть ее, и могу вам сказать: она во всех отношениях восхитительна. С огромным удовольствием объявляю ее открытой.
Послесловие
Перечитывая свою речь, я осознаю, насколько дразняще короткими могут показаться мои научные зарисовки о времени – недостаточными, чтобы объяснить что-либо как следует. Меня оправдывает то, что моей задачей как раз и было раздразнить посетителей, воодушевить их, чтобы они проследовали на выставку и, наслаждаясь ею, размышляли о времени.
Кстати говоря, есть мнение, что Эшмоловский музей должен бы называться Традескантовским, поскольку изначально он был основан для размещения коллекций, собранных двумя Джонами Традескантами, отцом и сыном. Традескантовские коллекции приобрел (по словам некоторых, сомнительным путем) Элиас Эшмол (1617–1692), который завещал их Оксфордскому университету, продолжившему их пополнять. В 1850-х годах собранные Традескантами естественно-научные экспонаты переехали в только что отстроенный университетский Музей естественной истории, и Эшмоловский музей стал по большей части галереей искусств.
Имеются также доводы – совершенно другого рода – в пользу того, чтобы переименовать и сам Музей естественной истории, поскольку очень многие оксфордские туристы убеждены, что он назван в честь Питт-Риверса. Однако Музей Питт-Риверса, хотя он и соединен с основным музейным корпусом, представляет собой совершенно независимое учреждение, обладающее выдающейся коллекцией этнографических изделий, сгруппированных не по регионам, как обычно бывает, а по функции: все рыболовные сети собраны вместе, все флейты, все хронометры и так далее. Чтобы избежать массовой путаницы с Музеем Питт-Риверса, я предложил назвать Музей естественной истории именем Гексли. Название «Традескантовский» восстановило бы справедливость по отношению к событиям XVII века, но породило бы новую путаницу. А имя Гексли было бы присвоено в честь победы, которую тот якобы одержал в ходе «большого спора» с епископом Сэмом Уилберфорсом, проходившего в стенах недавно построенного музея. Должен сказать, что сам испытываю смешанные чувства по поводу своего предложения, так как имеются причины считать масштабы той «победы» преувеличенными.
Рассказ слоновой черепахи: острова в островах[244]
Я пишу, будучи на судне в акватории архипелага Галапагос, самые знаменитые обитатели которого – гигантские слоновые черепахи, также называемые галапагосскими, а самый знаменитый посетитель – тоже гигант, но мысли – Чарльз Дарвин. Вот что он писал о Галапагосских островах в своем отчете о путешествии на корабле ее величества «Бигль» еще задолго до того, как основная мысль «Происхождения видов» оформилась у него в голове:
Естественная история этих островов в высшей степени интересна и вполне заслуживает внимания. Большинство органических произведений – создания аборигенные, нигде в других местах не встречающиеся; даже между обитателями отдельных островов существует разница; впрочем, все они обнаруживают явное родство с обитателями [Южной] Америки, хотя острова отделены от этого материка пространством открытого океана шириной от 500 до 600 миль. Архипелаг представляет собою замкнутый мирок… Принимая во внимание малые размеры этих островов, мы тем более изумляемся многочисленности этих аборигенов и ограниченности их распространения. <…> …Мы подходим
