Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
Впрочем, начинаем мы не с экваториальных пляжей, а с вещей в высшей степени отвлеченных: с такого понятия, как время, – с темы, которую Докинз затронул в своей речи на открытии выставки «Самое время». Эту речь и заключительную заметку раздела объединяет их лирическая, даже элегическая задумчивость, перемежающаяся ласковым любованием такими причудами и странностями окружающей нас природы – нелепо восхитительной и восхитительно нелепой, – как тихоокеанские черви палоло, ради размножения совершающие массовую самоампутацию, или попугаи какапо, что по рассеянности забывают о своей неспособности летать и, теряя голову, самонадеянно бросаются с дерева, дабы замертво упасть на землю.
Тема времени находит продолжение и в двух последующих «рассказах», чьи заголовки вызывают в памяти названия глав, составивших «Рассказ предка» – самую оригинальную и всеобъемлющую книгу Ричарда. Написанные во время путешествия на Галапагосы в 2005 году, они пронизаны восторгом пилигрима, попавшего в преисполненную сюрреализма Аркадию. Слоновая и морская черепахи – центральные персонажи, давшие рассказам их заглавия, – служат поводом обсудить извилистый путь из воды на сушу (и иногда обратно), пройденный жизнью на невообразимо громадном протяжении геологических эпох.
Завершается раздел предисловием к чудесной книге Дугласа Адамса и Марка Каруардина, воспевающей как этот хрупкий райский уголок, так и хрупкость биоразнообразия всей нашей планеты, – к новому, доработанному изданию «Последней возможности увидеть». Вряд ли стоит удивляться, что тон заметки меланхоличен. Дело не только в том, что сама книга представляет собой элегию исчезающим видам, оказавшимся на грани вымирания, но и в том, что в момент написания предисловия к ней его автор, как и бесчисленное множество прочих людей, оплакивал безвременную кончину Дугласа Адамса – юмориста, гуманиста и певца науки, трагически покинувшего нас всего в сорок девять лет. Это одновременно и гимн бесценным богатствам нашей живой планеты, и плач о невосполнимой утрате.
Дж. С.
Самое время[229]
Время – весьма таинственная штуковина: почти столь же неуловимая и не поддающаяся определению, сколь и сознание как таковое. Кажется, будто оно течет, «как стремительный поток»[230], но какая сила им движет? Нас не покидает ощущение, что настоящее – единственный момент времени, который действительно существует. Прошлое – призрачная память, будущее – туманная неопределенность. Физики же видят это все иначе. В их уравнениях настоящее не обладает привилегированным статусом. Доходит до того, что некоторые современные физики характеризуют настоящее как иллюзию – как продукт мышления наблюдателя.
А для поэтов время – что угодно, но только не иллюзия. Они просят его хотя бы на денек задержать свой караван[231], слышат, как мчится крылатая мгновений колесница[232], стремятся оставить след своего пути в песках времен[233] и жалуются на нехватку времени, мешающую взглянуть вокруг[234]. Нередко можно услышать, что «отлагание – тать времени»[235], и, судя по пословице, совершенно точно известно, сколько времени нужно уделять потехе. Археологи откапывают его ровесников – алые города[236]. Хозяева пабов говорят засидевшимся джентльменам, что оно вышло. Мы его растрачиваем, проводим, тянем, транжирим, убиваем.
Задолго до появления часов и календарей мы – а на самом деле все животные и растения – измеряли свою жизнь астрономическими циклами. Вращением великих небесных циферблатов: Земли вокруг своей оси, Земли вокруг Солнца и Луны вокруг Земли.
Мимоходом замечу, что удивительно, как много людей думает, будто летом Земля ближе к Солнцу, чем зимой. Будь оно так, к австралийцам зима приходила бы в то же время, что и к нам. Вопиющий пример такого северополушарного шовинизма можно найти в одном научно-фантастическом произведении, где группа космонавтов, прилетевшая к какой-то далекой звезде, тоскует по родной планете: «Подумать только, на Земле сейчас весна!»
Третьи великие небесные часы, обращение Луны, влияют на живых существ главным образом посредством приливов и отливов. Многие морские создания упорядочивают свою жизнь в соответствии с лунным календарем. Тихоокеанский червь палоло, Palolo viridis или Eunice viridis, живет в расщелинах коралловых рифов. Ранним утром двух определенных октябрьских дней последней четверти луны задние концы всех червей одновременно отламываются и плывут к поверхности в неистовом стремлении размножаться. Это очень своеобразные задние концы: у них даже есть собственная пара глаз.
То же самое повторяется через двадцать восемь дней, в последней четверти ноябрьской луны. Это расписание настолько предсказуемо, что островитяне точно знают, когда им следует выходить на своих каноэ, чтобы собирать извивающиеся задние концы палоло, ценимые как деликатес.
Обратите внимание, что для достижения такой синхронности червям не нужно никакого определенного небесного сигнала. Скорее каждый палоло независимо от других накапливает информацию на протяжении многих лунных циклов. Все они совершают одни и те же расчеты на основании одних и тех же данных, чтобы, подобно хорошим ученым, прийти к одинаковым выводам и отбросить свои задние концы одновременно.
Похожую историю можно рассказать и о растениях, синхронизирующих свой сезон цветения благодаря улавливанию постепенных изменений продолжительности дня. Таким же способом многие птицы выбирают время для сезона размножения. Это легко продемонстрировать, используя искусственное освещение, которое включается и выключается по таймеру, имитирующему длину светового дня, характерную для разных времен года.
У большинства животных и растений – а вероятно, вообще у всех живых клеток – есть внутренние часы, спрятанные в глубине биохимических процессов. Наличие биологических часов проявляется во всевозможных физиологических и поведенческих ритмах, поддающихся измерению десятками различных способов. Они связаны с внешними, астрономическими, часами и, как правило, синхронизированы с ними. Но вот что интересно: если изолировать биологические часы от внешнего мира, они несмотря ни на что будут продолжать идти. Это подлинно внутренние часы. Дискомфорт, который мы испытываем, когда наши внутренние часы переустанавливаются под влиянием внешнего цайтгебера[237] – перемещения на существенно отличающуюся от прежней долготу, – называется синдромом смены часовых поясов.
Само понятие долготы, разумеется, теснейшим образом связано со временем. Победу в длительном соревновании на точное определение долготы, развернувшемся в XVIII веке, Джону Гаррисону принесло не что иное, как часы, остававшиеся точными даже во время морских путешествий. Перелетные птицы тоже пользуются своими внутренними часами для
