Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
Представьте себе, к примеру, похожую на млекопитающих форму жизни, у которой мощный «пуповинный нерв» позволял бы матери «выводить» в мозг плода полное содержимое собственной памяти. Такая технология доступна даже нашей нервной системе: мозолистое тело способно перемещать большие объемы информации из правого полушария в левое. Наличие пуповинного нерва могло бы автоматически предоставлять опыт и мудрость, накопленные каждым поколением, в распоряжение потомков, и эта идея может показаться весьма привлекательной. Но если не будет селективного фильтра, то всего за несколько поколений информационный груз сделается неудобоваримо велик. Вновь мы сталкиваемся с необходимостью опираться на процесс отбора. Поставлю здесь точку в этих рассуждениях и перейду к еще одному соображению насчет инструктивных адаптаций (в равной мере применимому ко всем разновидностям ламаркистской теории).
Идея в том, что между двумя главными теориями приспособительной эволюции (отбором и инструктированием) и двумя главными теориями эмбрионального развития (эпигенезом и преформацией[98]) имеется логическая взаимосвязь. Инструктивная эволюция возможна только в случае преформистской эмбриологии. Если же эмбриология эпигенетическая, как это имеет место на нашей планете, механизм инструктивной эволюции работать не будет.
Если кратко, то при наследуемости приобретенных признаков эмбриональные процессы непременно обратимы: фенотипические изменения должны считываться обратно в гены (или в их эквивалент). Преформистская эмбриология, когда гены – это в прямом смысле слова чертеж, действительно могла бы иметь двустороннюю направленность. Дом можно преобразовать обратно в чертеж. Но если индивидуальное развитие осуществляется эпигенетически, если, как в случае жизни на Земле, генетическая информация больше напоминает рецепт пирога, нежели чертеж здания, тогда эмбриология необратима. Нет никакого взаимно однозначного соответствия между участками генома и участками фенотипа – не более чем между крошками пирога и словами рецепта. Рецепт – не чертеж, его из пирога не воссоздашь. Преобразование рецепта в пирог невозможно запустить в обратном направлении. То же самое справедливо и для процесса формирования организма. Таким образом, ни на какой планете с эпигенетической эмбриологией благоприобретенные адаптации не могут быть скопированы обратно в «гены».
Отсюда не следует, что где-нибудь на другой планете не существует жизни с преформистской эмбриологией. Это вопрос отдельный. Насколько вероятно существование такой формы жизни? Она так сильно должна отличаться от нашей, что трудно вообразить, как бы она могла функционировать. Ну а обратимую эмбриологию представить себе и того труднее. Для этого должен существовать особый механизм подробного сканирования взрослого организма, тщательно отмечающий, к примеру, точное распределение темного пигмента в исполосованной загаром коже – скажем, переводящий эту информацию в линейный поток закодированных сигналов, как в телевизионной камере. А эмбриональное развитие, подобно телеприемнику, должно будет заново прочитывать этот скан. Интуитивно я чувствую, что можно найти аргумент, доказывающий принципиальную невозможность такой эмбриологии, но пока не могу его ясно сформулировать[99]. Я хочу лишь сказать, что если на одних планетах эмбриология преформистская, а на других, как на нашей, она эпигенетическая, то эволюция по Дарвину возможна и там и там, а вот эволюция по Ламарку, даже при отсутствии других причин сомневаться в ее существовании, совместима только с преформистскими планетами, если таковые вообще найдутся.
Теория 4. Сальтационизм
Громадное достоинство эволюционной идеи состоит в том, что она, не привлекая ни сверхъестественных явлений, ни мистики, объясняет действием слепых физических сил возникновение таких несомненных приспособлений, вероятность функционально направленного появления которых случайным образом была бы чудовищно мала. Поскольку несомненная адаптация – это, по нашему определению, адаптация слишком сложная, чтобы возникнуть случайно, то как же можно, объясняя ее, обойтись одними слепыми физическими силами? Ответ – дарвиновский ответ – поразительно прост, если принять во внимание, насколько наличие Божественного Часовщика казалось современникам Пейли само собой разумеющимся. Ключ к отгадке в том, что все прилаженные друг к другу составные части не обязаны были собраться воедино в один присест. Они могли соединяться друг с другом поэтапно, мелкими шажками. Но эти шажки должны быть действительно мелкими. Иначе мы снова возвращаемся к той же самой проблеме, с какой начали: к случайному возникновению объектов, устроенных слишком сложно, чтобы возникнуть случайно.
Давайте еще раз рассмотрим глаз в качестве примера органа, содержащего большое число (N) отдельных подогнанных друг к другу единиц. Априорная вероятность того, что любой из этих N признаков возникнет случайно, низка – но не запредельно низка. Она сравнима с шансами прозрачного кристалла оказаться отполированным морскими волнами и превратиться в шарообразную линзу. Каждое конкретное приспособление могло, не нарушая правдоподобия, появиться на свет благодаря воздействию слепых физических сил. Если любой из N подходящих друг другу признаков сам по себе в состоянии принести небольшую пользу, то за продолжительное время весь многосоставный орган может быть собран воедино. Такие рассуждения особенно убедительны в примере с глазом – и тут есть ирония, учитывая, какое почетное место занимает этот орган в креационистском пантеоне. Глаз – идеальная иллюстрация того, что часть органа лучше, чем полное его отсутствие: скажем, глаз без хрусталика и даже без зрачка все еще сумеет различить неясную тень хищника.
Повторюсь: ключ к дарвиновскому объяснению приспособительной сложности – это замена мгновенного, одновременного и разнонаправленного везения постепенным, пошаговым и распределенным везением. Совсем без везения, понятное дело, не обойтись. Но теория, которая сваливает всю случайность в одну кучу, невероятнее той, что разбивает ее на мелкие этапы. Это подводит нас к следующему всеобщему и универсальному биологическому принципу. Где бы во Вселенной ни обнаружились сложные адаптации, их возникновение наверняка шло постепенно, через последовательность незначительных преобразований и ни в коем случае не было следствием сильных и внезапных усложнений[100]. Мы должны забраковать четвертую теорию из майровского списка – сальтационизм – как неспособную объяснить эволюцию сложности.
Такое решение почти невозможно оспаривать, ведь само определение приспособительной сложности подразумевает, что единственная альтернатива плавной эволюции – сверхъестественное волшебство. Отсюда не следует, будто доводы в пользу градуализма – это бесполезная тавтология, нефальсифицируемая догма из тех, на которые столь радостно ополчаются креационисты и философы. Нет ничего логически невозможного в возникновении готового к употреблению глаза de novo из девственно гладкой кожи. Просто вероятность такого события статистически ничтожна.
И вот в последнее время нам был широко и многократно разрекламирован факт отрицания «градуализма» некоторыми современными эволюционистами, отдающими предпочтение тому, что Джон Тёрнер довольно непочтительно назвал теориями «дерганой эволюции».
