Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
Приспособительная сложность как отличительный признак живого
Если где-нибудь во Вселенной вы найдете нечто, обладающее сложной структурой и выглядящее так, словно было разработано для какой-то цели, – значит, это нечто либо живое, либо бывшее когда-то живым, либо же созданное кем-то живым. Относить сюда ископаемые остатки и искусственные механизмы законно, поскольку их обнаружение на какой-либо планете несомненно укажет на наличие там жизни.
Сложность – понятие статистическое. Сложный объект – это статистически невероятный объект, шансы возникновения которого априори крайне малы. Очевидно, что количество возможных способов объединить 1027 атомов, составляющих человеческий организм, непостижимо велико. Но только очень немногие из этих способов дадут то, что можно будет назвать телом человека. Что само по себе, впрочем, не так уж интересно, ведь любое существующее сочетание атомов апостериори уникально: при размышлении задним числом оно столь же «невероятно», как и любое другое. Важно здесь то, что из всех возможных способов соединить эти 1027 атомов только ничтожное меньшинство образует нечто, хотя бы отдаленно напоминающее машину, которая работает для поддержания собственного существования и производства себе подобных. Живые существа не просто невероятны в банальном ретроспективном смысле – помимо этого, статистическая вероятность их возникновения ограничивается априорным условием наличия цели. Их сложность приспособительная.
Термин «адаптационист» был придуман, чтобы обзывать тех, кто – по определению, данному Ричардом Левонтином, – считает «без каких-либо доказательств, что все аспекты морфологии, физиологии и поведения живых организмов являются наиболее адаптивными, оптимальными способами решения проблем». На подобные обвинения я уже ответил в другом месте, здесь же я буду адаптационистом в куда более узком смысле слова: я буду говорить только о тех аспектах морфологии, физиологии и поведения живых организмов, что бесспорно являются адаптивными способами решения проблем. Может же зоолог специализироваться на позвоночных, не отрицая при этом существования беспозвоночных. Меня будут интересовать несомненные адаптации, поскольку я взял их за рабочую характеристику, свойственную всему живому во Вселенной, подобно тому как зоолога позвоночных могут интересовать позвоночники, ибо они – отличительный признак всех позвоночных. Время от времени мне понадобится предъявить в качестве иллюстрации какое-нибудь неоспоримое приспособление, и эту службу, как обычно, прекрасно сослужит освященный временем пример, которым пользовался и сам Дарвин, и Пейли, – пример глаза: «Насколько можно судить по осмотру этого инструмента, глаз был создан для того, чтобы видеть, равно как телескоп был создан, чтобы помогать зрению. Оба построены по одним и тем же принципам: и тот и другой отрегулированы в соответствии с законами, управляющими распространением и преломлением световых лучей».
Если подобный инструмент обнаружится на другой планете, этот факт потребует весьма специфического объяснения. Нам либо придется допустить существование некоего божества, либо же, если мы намерены объяснять Вселенную действием слепых сил физики, приложение этих слепых сил должно быть очень особенным. К неживым объектам такие рассуждения отношения не имеют, что признавал и сам Уильям Пейли.
Прозрачный морской голыш, отполированный волнами, может служить линзой – фокусировать реальное изображение. Однако в эффективности такого оптического устройства нет ничего особенно примечательного, ведь в отличие от глаза или телескопа оно слишком примитивно. Здесь мы не испытываем потребности привлекать что-либо, хотя бы отдаленно напоминающее концепцию замысла. У глаза и у телескопа много составных частей, все они подогнаны друг к другу и слаженно действуют для достижения общей полезной цели. У полированного камешка таких совместно действующих признаков меньше: здесь совпали друг с другом наличие прозрачности, высокий показатель преломления и механические силы, придавшие поверхности изогнутую форму. Вероятность такого тройного совпадения не то чтобы особенно ничтожна. Ни в каком специальном объяснении необходимости нет.
Давайте сравним это с тем, как статистики решают, какое p-значение[93] выбрать для доказательства успешности эксперимента. Тут вопрос мнения, полемики, почти что вкуса: в какой именно момент совпадение становится слишком невероятным, чтобы в него можно было поверить. Но каким бы вы ни были статистиком, осторожным или склонным к риску, существуют такие сложные приспособления, чье p-значение, чья возможность случайно возникнуть столь впечатляюще малы, что кто угодно не колеблясь распознает жизнь (или созданный живым существом артефакт). Мое определение сложности живого как раз таково: это сложность слишком большая, чтобы возникнуть в силу случайности. С точки зрения целей, преследуемых мною в настоящем эссе, задача, которую любая эволюционная теория обязана разрешить, – это объяснить возникновение приспособительной сложности.
В своей книге 1982 года «Развитие биологической мысли» Эрнст Майр очень кстати перечисляет шесть четко различимых, по его мнению, теорий эволюции, когда-либо выдвигавшихся в истории биологии. Я буду использовать список Майра в качестве источника для основных подзаголовков настоящего очерка. Вместо того чтобы задаваться по поводу каждой из этих шести теорий вопросом, какие имеются доказательства за и против нее, я поинтересуюсь, способна ли она в принципе объяснить существование сложных приспособлений. Мы рассмотрим по порядку все шесть теорий и придем к заключению, что только шестая из них, дарвиновский отбор, соответствует поставленной задаче.
Теория 1. Изначально заложенная способность —
или стремление – к совершенствованию
С точки зрения современного мыслителя, это на самом деле и не теория вовсе, так что не буду тратить время на ее обсуждение. Она явно мистическая и не доказывает ничего, кроме своих же собственных посылок.
Теория 2. Упражнение и неупражнение органов
в сочетании с наследованием приобретенных признаков
Это ламаркистская теория. Удобно будет обсудить ее в два приема.
УПРАЖНЕНИЕ И НЕУПРАЖНЕНИЕ ОРГАНОВ
Как известно из опыта, живые организмы на нашей планете иногда становятся более приспособленными благодаря упражнениям. Натренированные мышцы обычно увеличиваются в размерах. Если изо всех сил тянуть шею к верхушкам деревьев, все ее составные части могут удлиниться. По-видимому, если бы на какой-нибудь планете имелось средство записывать подобные приобретенные усовершенствования в наследственную информацию, это могло бы привести к адаптивной эволюции. Такова суть теории, часто связываемой с именем Ламарка, хотя сам он высказывался менее определенно. В 1982 году Фрэнсис Крик написал: «Насколько мне известно, еще никто не привел общих теоретических аргументов, почему такой механизм должен быть менее эффективен, чем естественный отбор»[94]. В этом и следующем подразделах я собираюсь привести два общих теоретических возражения против ламаркизма – надеюсь, подобные именно тем, какие искал Крик. Вначале об изъянах принципа упражнения – неупражнения.
Проблема здесь в грубости и неточности тех приспособлений, которые способен обеспечить данный принцип. Задумайтесь об эволюционных усовершенствованиях, необходимых для возникновения такого органа, как глаз, и задайтесь вопросом, какие из них действительно могли бы возникнуть в результате упражнения и неупражнения. Разве упражнение увеличивает прозрачность хрусталика?
