Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
В обсуждаемом году наш тогдашний премьер-министр Дэвид Кэмерон уступил напору своих парламентских соратников и провел референдум о членстве Великобритании в Евросоюзе. Это был вопрос неимоверной сложности, с замысловатыми экономическими эффектами, масштаб которых стал виден только несколько месяцев спустя, когда пришлось нанимать несметные полчища юристов и чиновников, чтобы разгребать завал из административных и законодательных трудностей. Если какой-то вопрос и был когда-либо достоин долгих дебатов в парламенте и дискуссий в правительстве с активным привлечением высококвалифицированных экспертов, то это именно членство в Евросоюзе. Найдется ли вопрос менее подходящий для разового всенародного голосования? И однако же нас призывали не доверять специалистам («Ты, избиратель, здесь эксперт»), причем делали это политики, которые, полагаю, потребуют себе эксперта-хирурга, чтобы тот удалил им аппендикс, и эксперта-пилота, чтобы вести их самолет. Решение было возложено на неспециалистов вроде меня, в том числе на таких, чьими вслух объявленными мотивами при голосовании были следующие: «Ну, перемены – это здорово» или «Ну, мне старый синий паспорт нравился больше бордового европейского». Ради кратковременных политических маневров внутри своей собственной партии Дэвид Кэмерон сыграл в русскую рулетку, поставив на кон долгосрочное будущее своей страны, Европы и даже мира.
Итак, о принципе предосторожности. Референдум касался значительных преобразований – своего рода политической революции, чьи распространяющиеся последствия будут сохраняться десятки лет, если не дольше. Речь шла о громадном системном изменении – именно таком, при котором верховенство принципа предосторожности необходимо как никогда. Когда в США дело доходит до поправок к конституции, там требуется большинство в две трети голосов в обеих палатах конгресса, а затем еще ратификация тремя четвертями законодательных собраний штатов. Можно возражать против столь высоко задранной планки, но сам принцип здравый. Референдуму же Дэвида Кэмерона, напротив, требовалось простое большинство при однократном ответе «да» или «нет». Не приходило ли Кэмерону в голову, что столь радикальный, основательный шаг заслуживает такого условия, как перевес в две трети голосов? Ну или хотя бы в 60 %? А может, следовало установить минимальную явку – ради уверенности в том, что столь ответственное решение не будет принято меньшинством избирателей? Либо устроить дополнительное голосование две недели спустя, чтобы убедиться, что народ тверд в своем выборе? Или же второй тур год спустя, когда условия и последствия выхода из Евросоюза станут хотя бы примерно понятны? Но нет: все, чего Кэмерон пожелал, – это любое превышение 50 % в однократном голосовании за или против, причем опросы общественного мнения в тот момент показывали скачки туда-сюда, а ожидаемый исход голосования менялся день ото дня. Говорят, одна из устаревших статей британского общего права гласила: «Никакой идиот не должен становиться членом парламента». Пожалуй, стоило бы применять это ограничение хотя бы к премьер-министрам.
Что же до враждебности принца Чарльза по отношению к некоторым аспектам научного подхода к пищевой промышленности, то принцип предосторожности следует применять с умом. Иначе можно зайти слишком далеко – как я уже упомянул, в США критерии для конституционных поправок очевидно завышены. Общепризнано, что коллегия выборщиков – недемократичный анахронизм, но общепризнано и то, что упразднить ее практически невозможно из-за непреодолимых барьеров для поправок к конституции. По-видимому, когда дело касается принятия глобальных решений с далеко идущими последствиями, соблюдение принципа предосторожности в политике должно быть приведено к промежуточному уровню между текущим положением дел в чересчур опасливых Соединенных Штатах, чья писаная конституция превратилась в ископаемый объект почти что священного поклонения, и в Британии, чья неписаная конституция оставляет лазейки для безответственной опрометчивости вроде кэмероновского референдума о выходе из Евросоюза.
И наконец, раз уж эти рассуждения о принципе предосторожности оказались в конце письма прямому наследнику престола, что тут можно сказать о таком исторически сложившемся пункте нашей неписаной конституции, как сама наследственная монархия? Монарх у нас, разумеется, еще и глава Англиканской церкви. К многочисленным титулам королевы относится и «защитница веры», что подразумевает – не подумайте чего – защиту только одной конкретной религии от конкурирующих верований и конфессий. Когда придумали этот титул, возможность того, что наследник вырастет атеистом (при сохранении теперешних тенденций такое представляется более чем вероятным) или что его отчим будет мусульманином (как едва не случилось на памяти ныне живущих), никому в голову не приходила.
Будучи лишен почти всех диктаторских полномочий своих предшественников, монарх все еще обладает совещательными полномочиями (и у Елизаветы II богатый опыт их использования – ведь при ней сменилось ни больше ни меньше четырнадцать премьер-министров). В исключительных случаях у монарха есть конституционное право распускать парламент по своей собственной инициативе, несмотря на опасность спровоцировать таким образом кризис с неясными и рискованными последствиями. Но даже если оставить столь маловероятное событие в стороне, сама идея наследственной монархии многим кажется неубедительной. Есть даже те, кто выступает за почтительное упразднение этого института после смерти нынешней королевы (которой лично я желаю здравствовать еще долгие годы).
Всякий раз, разговаривая с убежденными британскими республиканцами, я не могу удержаться от того, чтобы хотя бы вскользь не упомянуть о принципе предосторожности. Монархия в различных формах упорно держится уже сильно больше тысячи лет. Что, по-вашему, должно прийти ей на смену? Выборы главы государства в фейсбуке[62]? Король Улыбчивый и королева Гламурная на королевской яхте «Боути-Макбоутфейс»?[63] Несомненно, есть и более достойные альтернативы, чем моя до неприличия элитистская сатира. Некогда я в качестве примера для подражания выбрал бы Соединенные Штаты. Но это было до того, как 2016 год показал нам, к чему могут привести благородные демократические идеалы, стоит им немножко прокиснуть.
Наука и страсти нежные
С содроганием и смирением я обнаружил себя единственным ученым в списке лекторов[64]. Неужели и вправду мне одному выпало говорить «голосом столетия» от имени науки – рассуждать о науке, наследуемой от нас потомками? XX век мог бы стать золотым веком науки: веком Эйнштейна, Хокинга и теории относительности; Планка, Гейзенберга и
