Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
Выходит, с точки зрения устойчивого экологического благополучия нашей планеты все сельскохозяйственные методы один другого стоят? Конечно нет. Некоторые из них причиняют намного больше вреда, чем другие, но чтобы решить, какие именно, бессмысленно взывать к «природе» и «чутью». Следует изучить доказательства, строго и здраво – одним словом, научно. Подсечно-огневое земледелие (кстати, самая «традиционная» система ведения сельского хозяйства, какую только можно вообразить) уничтожает вековые леса. Чрезмерный выпас (опять-таки широко практикуемый в «традиционных» культурах) приводит к эрозии почв и превращает тучные пастбища в пустыни. Если говорить о монокультурах нашего современного племени, то они – с их порошковыми удобрениями и ядами – опасны для будущего, а неуемное использование антибиотиков для стимуляции роста скота и того хуже.
Между прочим, один из тревожных аспектов истеричного противодействия возможным рискам, связанным с генно-модифицированными культурами, состоит в том, что оно отвлекает внимание от реальных опасностей, уже хорошо понятных, но во многом игнорируемых. Возникновение штаммов бактерий, устойчивых к антибиотикам, – это угроза, которую дарвинист мог предвидеть еще в тот день, когда антибиотики были открыты. К сожалению, предостерегающие голоса звучали довольно тихо, а теперь и вовсе потонули в тявкающей какофонии: «ГМО-ГМО-ГМО-ГМО-ГМО-ГМО!»
Более того, если, как я предвижу, мрачные пророчества о последствиях ГМО не подтвердятся, чувство неоправдавшихся ожиданий может перетечь в самоуспокоенность и по поводу настоящих рисков. Вам не приходило в голову, что нынешняя шумиха вокруг ГМО может оказаться ужасным примером крика «Волки! Волки!»?
Даже если бы сельское хозяйство могло быть естественным и даже если бы мы могли выработать у себя некую инстинктивную взаимосвязь с жизнью природы, так ли уж хороша природа в качестве примера для подражания? Тут надо как следует подумать. В каком-то смысле экосистемы действительно сбалансированны и гармоничны – настолько, что некоторые из составляющих их видов стали взаимозависимыми. Это одна из причин, почему хищничество корпораций, уничтожающих тропические леса, так преступно.
С другой стороны, мы должны остерегаться очень распространенного заблуждения насчет дарвинизма. Теннисон писал еще до Дарвина, но все понял верно. Клыки у природы в самом деле кроваво-красные. Как бы нам ни хотелось считать иначе, естественный отбор действует в пределах отдельных видов и не благоприятствует хозяйствованию с учетом долгосрочных перспектив. А благоприятствует он краткосрочной выгоде. Лесорубы, китобои и прочие, кто наживается на разбазаривании будущего во имя сиюминутной жадности, занимаются лишь тем, чем дикие существа занимались на протяжении трех миллиардов лет.
Неудивительно, что Томас Генри Гексли (Бульдог Дарвина) основывал свою этику на отрицании дарвинизма. Разумеется, не дарвинизма как науки, ибо невозможно отрицать истину. Но сам факт, что дарвинизм верен, делает борьбу с эгоистичными и эксплуататорскими природными тенденциями особенно важной для нас. Нам это по силам. Никакому другому виду животных или растений, вероятно, нет. Но наш головной мозг (пускай он и дарован нам естественным отбором ради краткосрочных дарвинистских выгод) достаточно крупен для того, чтобы заглядывать в будущее и просчитывать долгосрочные последствия. Естественный отбор сравним с роботом, способным только лезть в гору, даже если из-за этого придется застрять на вершине ничтожной кочки. У него нет механизма, позволяющего спуститься, чтобы перейти на другую сторону долины к более низко расположенной подошве высокой горы. У него нет естественного предвидения, нет механизма, который мог бы предупреждать, когда краткосрочная выгода ведет к вымиранию вида. И 99 % всех когда-либо существовавших видов в самом деле вымерли.
Человеческий мозг – будучи, вероятно, единственным таким примером во всей эволюционной истории – способен посмотреть на долину и разработать маршрут, уводящий от вымирания к далеким высокогорьям. Долговременное планирование – и, следовательно, сама возможность ведения хозяйства – это нечто совершенно новое, даже чуждое для нашей планеты. Оно существует только у людей в головах. Будущее – недавнее эволюционное изобретение. Оно драгоценно. И хрупко. Мы должны использовать все свои научные ухищрения ради его защиты.
Пожалуй, это прозвучит парадоксально, но, если мы хотим обеспечить планете будущее, нам в первую очередь следует прекратить обращаться за советами к природе. Природа – дарвиновский временщик. Сам Дарвин сказал: «Какую книгу мог бы написать какой-нибудь служитель дьявола[59] о неискусной, беспорядочной, нечеткой, коварной и ужасающе жестокой работе природы!»[60]
Конечно, это безрадостно, но никто и не говорил, что правда обязана быть веселой. Нет смысла убивать гонца – науку. Нет смысла и предпочитать альтернативную картину мира только лишь потому, что она комфортабельнее. Как бы то ни было, не все в науке так уныло. И, кстати говоря, наука – отнюдь не заносчивое всезнайство. Любому ученому, достойному так называться, придется по душе ваше цитирование слов Сократа: «Мудрость – это осознание собственного неведения». Что же еще стимулирует нас к познанию?
Больше всего, сэр, меня огорчает, как много вы потеряете, если отвернетесь от науки. Я и сам пытался писать о поэтическом изумлении перед наукой[61], но не сочтите за дерзость и позвольте мне преподнести вам сочинение другого автора. Речь идет о «Мире, полном демонов» блаженной памяти Карла Сагана. Обращаю ваше особое внимание на подзаголовок: «Наука – как свеча во тьме».
Послесловие
Один важный принцип, который мне в своем письме принцу Чарльзу следовало бы упомянуть напрямую, – это принцип предосторожности. Принц, конечно же, прав в том, что, когда дело касается новых и непроверенных технологий, мы должны склоняться к консерватизму. Встречаясь с чем-либо неиспробованным и не зная, каковы будут последствия, надлежит отклонять свой курс в сторону осмотрительности, особенно если на карту поставлено будущее в долгосрочной перспективе. Именно принцип предосторожности требует, чтобы кажущиеся многообещающими лекарства от рака перескакивали через множество барьеров – настоящий бег с препятствиями, – прежде чем их объявят разрешенными для всеобщего пользования. Такие не допускающие риска барьеры достигают порой нелепых высот: например, когда пациентам, уже находящимся на пороге смерти, отказывают в экспериментальных препаратах, которые запросто могли бы спасти им жизнь, но прежде должны быть официально объявлены безопасными. У пациентов на терминальной стадии представление о «безопасности» несколько иное. Однако в общем и целом трудно отрицать мудрость принципа предосторожности – разумного противовеса огромным преимуществам, приносимым научными инновациями.
