Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Она взяла время — подумать. Весь следующий день ходила как в тумане, пила успокоительные, злилась, тихо ругалась в пустой квартире сама с собой.
Какое право вы имеете? Какое, а? Какое право вы имеете ставить меня перед таким выбором? Я же просто не могу отказаться. А если я не готова? Разве можно требовать от человека таких жертв?
А может, кого-то еще попросить? Может, найти другого… добровольца? Разве так уж необходимо, чтобы именно я?..
Но в инструкции, которую дал ей врач, было четко написано: да, необходимо. Протез должен быть изготовлен в мозгу кого-то, с кем пациент делит быт и общие воспоминания. Только тогда протез будет достаточно прочным и переживет третью фазу — обратную пересадку. Собственно протезирование.
Первые дни после операции Полина постоянно чувствовала тошноту и головокружение. Хотя врач уверял, что все пройдет очень быстро. Но ничего не проходило, и врач прописывал какие-то нейролептики, просил поменьше волноваться:
— Это нервное. Вы, главное, не накручивайте себя!
Ее голова ощущалась теперь как тесная клетка, где жили сразу две большие птицы, и ни одна из них не могла нормально расправить крылья. Иногда, шагая по улице домой, Полина вдруг вспоминала запахи или мысли, которых никогда не чувствовала и не думала, и она ловила себя на том, что это Ванина поврежденная память прорастает в ее голове.
— Это называется «артефакты». Нормальный процесс, — объяснял врач, — это даже хорошо. Обычно это говорит о том, что воспоминание прижилось и ваш мозг уже наращивает вокруг него новые ткани памяти.
Ваню тем временем ввели в кому. Поговорить с ним не было никакой возможности, она могла только зайти посмотреть на него, беспомощного, спящего, обмотанного шлангами, проводами и датчиками.
Ей казалось, что пересадка памяти должна как-то сблизить их, теперь часть его личности застряла где-то в ее извилинах, но на деле выходило наоборот — Полина чувствовала отторжение, чуждость всего происходящего. Дома, проснувшись утром, она накидывала кимоно, вспоминала, что это Ванин подарок, и словно видела себя со стороны, его глазами. Видела себя со спины, словно одновременно сидела на краю кровати и лежала в ней на Ваниной половине. Пару раз, заходя в помещения, где они вместе бывали, она замирала, хваталась за дверной косяк — предметы двоились. Но это был не оптический эффект, двоилось не в глазах.
Каждый вечер она компульсивно читала все, что могла нагуглить о протезировании. Больше всего ее поразила статья о китаянке: она вынашивала память мужа и стала видеть ужасные образы: пятна крови, которые он стирает с пола, ножи, пилы, дверь в подвал. Оказалось, муж был серийным убийцей и при выращивании протеза его главный секрет, самые жестокие картинки из его глазных нервов, так сказать, протекли в ее воспоминания. Именно так называли этот феномен авторы технологии: «протечка».
— Не переживайте, — успокаивал врач, — это была старая прошивка. В новом софте мы исключили любые возможности протечек. Теперь носитель получает только общие воспоминания. Вы не увидите ничего, гм, лишнего, это исключено.
Ну спасибо, успокоили.
По утрам она смотрела на себя в зеркало, и лицо казалось ей непривычным, странным. Иногда она не могла вспомнить, как выглядит.
— Это и есть артефакты памяти вашего мужа. Вам нужно достроить их. Почаще смотрите в зеркало. Ваша главная задача сейчас сделать так, чтобы ваше лицо снова стало привычным, запомнить себя заново. Это сделает протез достаточно прочным, чтобы муж вас не забыл.
Каждый день перед зеркалом она вглядывалась в себя, изучала черты, трогала лоб, проводила пальцами по горбинке на носу. Затем смотрела на их совместную фотографию на столе.
Ежедневное упражнение помогало не только в создании протеза, оно заставило ее перебрать всю их семейную жизнь. Примерно так перебирают старый хлам из кладовки и находят фотоальбомы, о которых и думать забыли. В инструкции от врача было сказано, что раздражение — нормальная реакция на пересаженные фрагменты памяти, но Полина не чувствовала раздражения, она чувствовала кое-что другое — то, что было, кажется, гораздо хуже — разочарование. И, занимаясь пересборкой их семейной жизни, она все чаще замечала в ней пустоты и залезала глубже и дальше. Однажды вечером во время очередного сеанса перед зеркалом она вдруг осознала, что пустоты и забытые места в памяти мужа — это не результат болезни, чаще всего это просто его характер. Полина перебирала звенья пересаженной памяти и нарвалась на неприятное откровение: она — ее образ, ее лицо, ее голос — в его воспоминаниях была как будто причиной всех его неудач и в том, что их жизнь не сложилась, Ваня, похоже, винил ее и только ее. Как будто если бы ее не было, он бы всего добился. Вторым неприятным откровением было то, что она сама словно бы страдала от потерь и забыла многое из того, что вообще-то забывать нельзя. Теперь она проматывала прошлое и останавливалась на сценах, которых совершенно не помнила: вот они сидят на кухне, и он, мертвецки пьяный, спрашивает: «Че лыбишься? Смешно тебе, да?» Таких сцен было много, и она сама стерла их из своего «альбома», потому что…
Она кружила вокруг ответа и не могла решиться произнести его вслух.
— Скажите, а можно все отменить?
Врач смотрел на нее, с трудом скрывая раздражение.
— Слушайте. — Он снял очки, зажмурился, потер переносицу большим и указательным пальцами. — Осталось совсем чуть-чуть. Я понимаю, тяжело. Но протез почти готов. Всего пару дней. Мы не можем отменить все сейчас.
— Почему?
— Во-первых, вам придется платить неустойку. Операция не бесплатна, она очень-очень дорогая, и ее оплатила компания, а вы подписали договор. Кроме того, если откажетесь, тогда что? Ваш муж все так же будет болен и забудет вас. Вы этого хотите?
Этого ли я хочу? Хороший вопрос.
Полина работала над протезом, результаты были не очень: казалось, становится только хуже. Ее задачей было восстанавливать утраченные участки, на деле же выходило наоборот. Теперь в стоп-кадрах их совместной жизни у Вани не было лица, и самого Вани не было. Вместо мужа с ней
