Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Только на нее и должна.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Да. Чем больше сочувствую персонажу, тем более жестоким по отношению к нему стараюсь быть.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

Мои, наверно.

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

«Сомнение», «Зубчатые колеса», «Вальдшнеп», да в целом любой рассказ Акутагавы.

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

В попугаях (в смысле — в подражателях).

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Чистил бы аквариумы, наверно. Больше я ничего не умею.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

Пусть будет мое эссе про морг из «Ночной смены».

За кем из коллег по письму вы следите?

Стараюсь следить за всеми. Мне кажется, писатель должен читать живых коллег в том числе, чтобы понимать ландшафт, в котором он существует.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Автор всегда мертв, по-настоящему живые люди книжек не пишут. Им есть чем заняться.

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Загранпаспорт.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Конечно, но я не верю, что так будет.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Честно говоря, терпеть не могу этот вопрос и обычно просто игнорирую его.

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Да. Киану Ривз.

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Никогда не перечитывай написанное, отправляй как есть. Завали личку других писателей своими рукописями и просьбами их пристроить. Это именно так работает. Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

Каждый день это новая песня. Сегодня — Reckoner by Radiohead.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Долго думал, как бы так пооригинальнее выпендриться, но понял, что пусть будет просто вкус лакрицы. Отличная вещь, но сильно на любителя.

Литература лучше, чем секс?

Сон. Сон лучше — и секса, и литературы.

ТЕСТОВОЕ УСТРОЙСТВО ДЛЯ СИСТЕМЫ УДЕРЖАНИЯ ПАССАЖИРОВ

По утрам Полину ела тоска.

Приятного аппетита, говорила Полина, едва проснувшись.

У самой Полины аппетита не было, но она была рада, что хотя бы тоска питается хорошо.

От нее, от тоски, Полина пряталась на работе.

Ездила в университет, бубнила заученные за годы лекции, не глядя на студентов, на автомате, как машина.

По выходным Полина навещала Ваню. Ваня лежал в клинике, в искусственной коме, на экспериментальном лечении. Это началось полгода назад. Или, может, раньше, но примерно тогда они заметили первые симптомы. Сначала испортилось зрение, но он не придал значения. Сказал, мол, слишком много в экран пялюсь, надо гимнастику для глаз делать. Потом начались проблемы со слухом, что было очень огорчительно, он постоянно все переспрашивал: а? чего? ты что-то сказала? повтори, пожалуйста.

Полина страшно бесилась и шутила про слуховой аппарат, а теперь жалела, конечно.

Были и другие симптомы: он мог забыть, какую серию любимого сериала посмотрел вчера, и смотрел ее заново, как в первый раз. Полина удивлялась: ты же вчера то же самое смотрел, ты чего? А он хлопал глазами и спрашивал: да? А потом смеялся еще: так даже лучше, классная серия. И шутил, мол, люди постоянно говорят: вот бы стереть себе память и прочитать/посмотреть что-то любимое еще раз, а у меня такое почти каждый день!

В конце февраля ей позвонила соседка и испуганным голосом сообщила, что Ваню привезли в больницу, его чуть не сбил автобус. Ваня стоял на проезжей части прямо посреди дороги и не мог вспомнить, как тут оказался, не помнил, куда и откуда шел. Провалы случались все чаще, иногда он не узнавал друзей, забывал имена, даже свое собственное. Врач смотрел на анализы и грустно вздыхал. Дегенерация мозговых тканей, прогноз не очень хороший.

Полина смотрела, как Ваня сидит на больничной койке и пластиковой ложкой ест желе из небольшого больничного контейнера, ей было больно и жалко его. Хотелось обнять, прижать к себе, защитить этого большого доброго увальня. Он ловил ее взгляд, улыбался ей. Говорил:

— Тебя я всегда узнаю. Тебя не забуду.

Потом, уже в марте, позвонил врач, предложил «обсудить перспективы». Перспективы были нерадужные: есть, конечно, таблетки, они замедлят процесс, но ключевое слово «замедлят». Об излечении речи не идет.

По тону врача Полина догадалась, что есть еще какой-то вариант. Врач говорил так, словно нарезал круги вокруг темы, которой боялся коснуться, и надеялся, что Полина сама укажет на эту пустоту в его речи, на пустоту, которую он выразительно пытается обходить.

— А если не таблетки, тогда что? — спросила она, и врач с благодарностью выдохнул, радостный, что теперь может свободно перейти именно к этой теме.

— Есть еще один вариант. Экспериментальное лечение. Протезирование памяти. Вы, наверно, слышали?

Полина покачала головой, и врач объяснил. Достал буклет с картинками, на которых было несколько снимков мозга и какие-то волны, идущие от одного мозга к другому.

— Китайские ученые в последнее время достигли на этом поприще больших успехов. Множество удачных кейсов.

— И в чем заключается это… эм… протезирование.

— Как бы вам объяснить. Специалисты выявляют слабые участки памяти у пациента и заменяют их.

Врач рассказывал о достижениях китайской науки, и Полина снова ощутила пустоту в его речи: он наворачивал круги вокруг неприятного признания, и это ужасно раздражало.

— Господи, да скажите вы как есть, — устало перебила она.

Врач вздрогнул, запнулся и, прочистив горло, наконец произнес:

— Для лечения необходимо изготовить протез. Для этого необходимо участие партнера. Человека, который лучше всех знает пациента. Делит с ним общие воспоминания.

— Окей. Что от меня требуется?

Врач сжал губы, словно набирался смелости сказать то, что необходимо. Повернул к ней буклет с двумя изображениями мозга и цепочки между ними.

— Всего этапов три. Первый — извлечение поврежденного фрагмента из мозга пациента. Второй — внедрение фрагмента в мозг донора. Третий — обратная пересадка исправленного фрагмента от донора пациенту.

Полина сразу все поняла, но еще какое-то время сидела молча, пыталась осмыслить.

— То есть, чтобы помочь Ване, надо вскрыть череп мне?

Врач нервно рассмеялся:

— Господи боже, нет, конечно. Мы же не в девятнадцатом веке! Операция абсолютно безболезненная, все делается за десять минут через глазной нерв. Даже анестезия не нужна. Ну, только по желанию.

— И мой мозг нужен вам, чтобы изготовить протез? Как это работает вообще?

— Ваш мозг — здоровый мозг — сам изготовит протез.