Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Но отказаться уже было нельзя. Протез прорастал в ее голове, она работала над ним каждый день. Она вспоминала.
Они начали встречаться еще на втором курсе. После пар шли в «Макдак». Ваня заказывал картошку фри, они садились есть на улице, и его окружали воробьи, он был как Белоснежка в мультике, улыбался, довольный, и кормил их с рук.
— Воро-о-обушки мои, — приговаривал он.
— Ты и сам как воробушек, — говорила Полина, и так это прозвище за ним и закрепилось и очень ему шло. По крайней мере, в первые годы их совместной жизни. Тогда, в юности, она что-то в нем разглядела, что-то в нем было такое простое и неброское. Он был умным, симпатичным и застенчивым парнем. Он был порядочным, а под Ростовом в те времена порядочность мужчины — или в его случае юноши — была большим конкурентным преимуществом. Ваня был первым парнем в ее жизни, который не курил, не напивался, не торчал, не набивал бандитских татуировок, не распускал руки, не повышал голос, не отпускал сальных шуток, не ввязывался в драки, не крал, не убивал, не мучил животных, не стоял на учете у ментов, не прогуливал школу, не вылетал из института, не коллекционировал холодное оружие, не увлекался боксом или борьбой, не разговаривал с набитым ртом, не грубил старшим. Он был порядочным — а порядочность в той среде, где она выросла, была аномалией. И именно это тогда, в юности, и привлекло Полину. Одной порядочности было достаточно, чтобы выйти за него. Но это было тогда. А теперь — что? Прошло двадцать лет, и вот, заглянув в Ванину голову (точнее, заимев его в своей голове), она обнаружила там огромные пространства обиды.
Она вспомнила, как Ваня впервые пригласил ее домой, познакомил с родителями. На следующий день после пар он ждал ее с букетом лилий у входа в универ. Сообщил, что мама ее одобрила. Полина тогда не придала значения этим словам, а зря, потому что далее стало ясно, что одобрение матери — важнейший механизм Ваниного мироздания. Особенно тяжело было, когда готовились к свадьбе: Полина быстро сообразила, что делать, взяла на себя всю подготовку и полностью, еще на ранней стадии, отрезала Ванину мать, Веру Михайловну, от всех связанных с церемонией хлопот. Как только Ваня заикался о маме, Полина гладила его по руке и максимально добрым и ласковым тоном говорила: не надо беспокоить маму, еще не хватало валить на нее наши заботы.
На свадьбе Вера Михайловна ходила с напряженным лицом и всякий раз пыталась влезть, посоветовать что-то организаторам, ворчала на официантов, но те лишь улыбались и кивали — Полина дала им всем строгую инструкцию игнорировать женщину в лиловом.
Во время застолья Вера Михайловна иногда искоса, щурясь смотрела на Полину, словно не могла поверить, что в мире нашлась женщина, переигравшая ее в позиционной свадебной войне. Рядом с Верой Михайловной сидел страшно довольный муж, отец Вани, Роман Петрович, и смотрел на Полину с восхищением. В тот вечер даже он набрался смелости и дал отпор жене. Всякий раз, когда он подливал себе водки и Вера Михайловна с возгласом «ну куда ты опять!» тянулась, чтобы отобрать рюмку, он перехватывал ее руку, опрокидывал в себя водку и тут же целовал жену прямо в губы. Она отбивалась, кричала «ну что ты за дурак такой, а!», но было видно, что ей приятно.
Первый год совместной с Ваней жизни был тяжелым — мать всюду совала свой нос, и Ваня страшно обижался, когда Полина просила его с ней на эту тему поговорить. И без того кроткий и застенчивый, с мамой Ваня становился и вовсе ручным. Полина огромные силы тратила только на то, чтобы защитить свой быт от постоянных набегов Веры Михайловны.
Поэтому, едва узнав, что беременна, Полина быстро сообразила: надо срочно переезжать, как можно дальше, потому что…
Много лет она обходила комнату с именем сына стороной, но сейчас, когда в ее сознании застряли осколки сознания мужа, случилось именно то, чего она так боялась — протечка: подавленные воспоминания об Илюше снова преследовали ее по ночам.
Она вспоминала Илюшину любовь к словам. Точнее, чувствительность. Илюша никогда не принимал слова на веру, всегда пытался разобраться в их сути, в том, что они означают.
— Он сын филолога, — говорил Ваня, — конечно, он любит слова.
Например, они вместе — она и Илюша — ходили на птичий рынок, за кормом для рыб.
— Птичий, птичий, птичий, — повторял сын, словно катал слово во рту, пытался его распробовать. — Почему он «птичий», если тут рыбы?
— Птиц тут тоже продают, вон там, — говорила Полина и, помолчав, добавляла: — А вообще ты прав, конечно. Имена — странная штука. На блошином рынке ведь тоже не блох продают.
На «птичку» они ездили за пупками. Пупками называли кормовых рыбок — маленьких, тусклых, медлительных. Их специально выращивали на корм другим рыбам — ярким, красивым, хищным.
Пупки Полине были нужны, чтобы кормить живущую в аквариуме на кафедре крылатку, pterois volitans, морскую хищную рыбу по кличке Вельзевул. Аквариум на кафедре появился из-за развода профессора Демченко. Жена выгнала его из дома, и он «на время, пока не найдет постоянную квартиру», перевез свой аквариум в преподавательскую. В феврале Демченко подхватил грипп и внезапно умер от осложнений. Вельзевул стал
