Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
И теперь, в дополнение к основной работе, она по субботам ездила на «птичку» за пупками. Илюша вызывался ехать с ней, он обожал птичий рынок.
Процесс кормления напоминал ритуал. Илюша смотрел в ведро, выбирал пупка, Полина ловила его сачком и бросала в аквариум. Крылатка кидалась к добыче, тут же глотала, и пузо ее раздувалось.
— Пупок, пупок, пупок, — бормотал Илюша. — Какое странное слово. Оно значит совсем не то, что значит.
Однажды утром Полина пришла на кафедру, а Вельзевул был мертв — рыба плавала кверху пузом, вода в аквариуме помутнела. Полина быстро поняла, что случилось: ночью вырубило электричество, компрессор встал, Вельзевул задохнулся без аэрации.
Сложнее всего было сказать об этом сыну. Она тянула до субботы и, когда пришло время ехать на птичий рынок за пупками, все еще обдумывала перспективу встать пораньше и метнуться в ближайший аквариумный салон — или на ту же «птичку» — и поискать крылатку такого же размера, похожую на Вельзевула. Ей почему-то было страшно от перспективы рассказать сыну о смерти. Пусть даже о смерти дурацкой рыбы, которая и домашним животным не была в полном смысле. Но Полина знала, что сын любил рыбу, и потому всерьез до последней секунды обдумывала вариант с подменой.
В итоге все же сказала ему — без подробностей: ей казалось, что, если Илюша узнает, как именно умер Вельзевул, будет только хуже. Сын принял новость стоически. Расстроился, но не плакал. Несколько минут грустно вздыхал, сидя на кухне за завтраком. Потом ушел в свою комнату. Полина пару раз заглядывала к нему, проверяя, не плачет ли он в подушку, но нет — он не плакал. Сперва делал уроки, затем читал комиксы, лежа в кровати, под одеялом.
— Чего ты взвилась-то? — спрашивал Ваня. — Ему уже девять. Он чувствительный мальчик, это да, но не настолько, чтобы умершая рыба разбила ему сердце. Расслабься.
Полина и правда не находила себе места. Ей теперь все казалось невероятно важным: сын впервые узнал о смерти, и она думала, что это требует от нее, от матери, каких-то определенных действий, ритуалов, невыполнение которых грозит в будущем ужасными последствиями.
А потом была поездка к родителям Вани. Полина полностью стерла, удалила ее из своих внутренних архивов, но теперь — через память мужа — воспоминания протекли.
Они ехали по ночной дороге и снова ругались. Полина не помнила слов, только интонации. Она была за рулем, Илюша сидел сзади и что-то лепетал, пытался прервать их ругань, отвлечь внимание на себя. А потом был удар, и очнулась она уже в машине скорой. Они с Ваней были пристегнуты, а Илюша нет. Почему он не был пристегнут? Она же сама его пристегнула. Нет, он был пристегнут. Он точно был пристегнут.
Сейчас в архивах памяти она все чаще открывала страницы, которые, казалось, уничтожила, но они опять возникали, протекали в ее голову из воспоминаний мужа.
Вот она вернулась домой от подруги. Поздно. Дернула ручку — заперто. Достала ключ и тут же поняла: дело не в ключе, дверь заперта изнутри, на защелку. Достала мобильник, набрала Ваню, он тут же сбросил, набрала еще раз — тщетно. Открыла чат, написала: «Это я стучу, открой». Ваня прочел сообщение, но не ответил. Еще минуту она стояла под дверью, ощущая тошноту и беспомощность. Затем замок все же щелкнул, дверь открылась, Полина увидела Ванину спину — он по-медвежьи шагал на кухню.
Полина сняла пальто, зашла в ванную, умылась, долго держала сложенные лодочкой ладони под струей холодной воды. Ее мутило, она оттягивала тяжелый разговор. Закрыла кран, вытерла лицо и прошла на кухню, где за столом спиной к двери сидел Ваня. На столе стояла початая бутылка коньяка и тарелка с нарезанным черным хлебом. Полина села напротив. Лицо у Вани было напряженное, он словно бы в уме пытался рассчитать какую-то сложную формулу. Полина никогда не видела его таким. Или нет, видела. Пару лет назад, когда он на отдыхе в Сочи перебрал с домашним вином и всю ночь лежал в постели в состоянии странной отчужденности и, казалось, даже моргал с трудом.
— Че ты лыбишься? — спросил он. — Смешно тебе, да? — Что?
— Довольна собой, я смотрю. Хорошо тебе!
И тут до нее дошло: он почти добил бутылку коньяка и теперь настолько пьян, что даже говорит с трудом. Она видела кухню сразу с двух ракурсов, его воспоминания об этой ночи протекли в ее память: теперь она знала, о чем он думал, и была очень рада, что не знала тогда, настолько страшно и тошно было в его голове. Потом была ссора, она собирала вещи, а он ходил за ней, орал. Она заперлась от него в кабинете, он так лупил по двери, что едва не сорвал ее с петель. Полина подперла дверь стулом. Когда стало ясно, что он уснул, она по-быстрому побросала в чемодан вещи — все, что попалось под руку, — и съехала. Потом — а что было потом? Потом он нашел ее и умолял вернуться. И она возвращалась, и все было хорошо. До тех пор, пока опять не становилось плохо. И так — много, много раз.
И вот они опять сидят за столом на кухне. Зачем? Их ведь давно ничего не связывает, кроме общих воспоминаний, кроме горя. Полина моргает — и видит перед собой не мужа, а манекен для краш-тестов.
Откуда тут манекен? Зачем ее память подменяет людей на манекены? Что это? Защитный механизм? Это ведь как-то связано с судебной тяжбой, да?
Сотрудник страховой компании в отчете указал, что Илюша был не пристегнут. Полина прочла отчет, и ее затрясло. Ей казалось, что эта ложь в отчете как-то оскорбляет, оскверняет смерть сына и ставит под вопрос ее любовь к нему. Страховщики как будто намекали: машина в порядке, это ты, мать, виновата, это ты не пристегнула его, ты не проследила. Это все из-за тебя.
Она решила, что накажет их, подаст в суд, разорит, втопчет в землю. Сейчас об этом дико вспоминать, но тогда ей казалось важным доказать,
