Моды и цинизм - Фр. Теодор Дишер
Нивелирующий характер мод требует централистической системы правления, требует, чтобы кто-нибудь шел впереди, обобщая и проводя в жизнь новые, выработанные временем формы. С тех пор, как мода стала модой, такой передовой пост занимали французы. Немцы, славяне, англичане, венгерцы, итальянцы, вводили в общее употребление только отдельные части своей национальной одежды, и никогда не вводили целого. Впрочем, ни один из порабощенных народов не стыдится своей подчиненности. Мода прежде всего подвижна; а подвижность есть выдающееся свойство кельтского племени; к ней присоединяется у французов какой-то прирожденный шик, прирожденное изящество и элегантность, какой то талант, которого нет у других народов, и потому никто не оспаривает у них в этой области пальмы первенства.
Мы сказали выше, что правило: „не отличаться от других одеждой“ относится одинаково к мужчинам и женщинам; но для женщины оно формулируется несколько иначе: Не отличаться от других одеждой в общих, главных чертах, как-бы эти главные черты не били в глаза сами по себе. Если мода в данную минуту требует скромной, почти монашеской одежды, будьте и вы скромны, если она бесстыдна и эксцентрична, будьте и вы эксцентричны, только не дерзайте быть эксцентричною в том, чтобы не следовать общей эксцентричности! Затем, вам представляется еще обширная свобода в выборе цветов, даже фасонов, нельзя только переступать общего характера моды. В этом смысле и женщина, также как и мужчина, не должна бросаться в глаза своей одеждой. Парижские модистки, вместе с дамами света и полусвета изрекают как Пифии, сидящие на треножнике, новые законы моды, которых нельзя преступать, но испарения опьяняющие их, поднимаются из почвы истории! Они думают, что поступают произвольно, но в сущности, подчиняются известному закону, точно также как и мы, воображающие, что по собственной охоте повинуемся им, следуем тому-же закону.
Так значит, человек не свободен в выборе своей одежды? Значит нельзя и винить и осуждать его за все нелепые, безумные, безобразные извращения вкуса?
Прежде всего, мы различаем два рода людей: Одни, которые слепо, не рассуждая и не разбирая повинуются велениям моды; о них не станем и говорить, имеют ли они свободу выбора или нет. И другие — благоразумное меньшинство, составляющее оппозицию. Но и это меньшинство далеко не свободно. Быть смешным, неприятно всякому. Носить одежду, совершенно абсолютно отличающуюся от той, которую носят все, невозможно. Все станут показывать пальцами; уличные мальчишки забросают каменьями. Кто решился-бы теперь пройтись по улицам в тоге и сандалиях? К счастью, есть маленькая лазейка: Обязательно только самое выразительное в корме одежды, только то, что историографы моды называют типом. Мелочи меняются с быстротою мысли, но тип сохраняется более или менее продолжительное время, иногда целые десятилетия, и он то собственно и служит выразителем духа времени, он составляет предел, его же не прейдеши. Так напр., с давних пор и до конца тридцатых годов, типом верхней одежды была шинель, для всех классов общества. Она имела стиль, чувствовалось, что отдаленным предком ее была римская тога, но та соответствовала эпохе, менее деятельной чем наша, так как длинный капюшон стеснял свободу рук. Теперь мы стали настолько деловитее и подвижнее, что нам необходима верхняя одежда, не стесняющая движений и потому в наше время, типом стало пальто, а те, что продолжают носить шинели, представляют обломки старины и ходят по улицам как последние могиканы, древние римляне. Сарматский-же халат, о котором мы говорили выше, надо надеяться, окажется не типом, а просто модой.
С грустью и болью в сердце, мы должны сознаться, что два уродливых, карикатурных явления — цилиндр и фрак — составляют более чем моду, составляют тип. Одно нам служит утешением. Настолько нравственной силы выказали последние десятилетия, что сфера этих безобразных аномалий человеческого вкуса постепенно суживается и теперь они употребляются только при парадных визитах, балах, представлениях и вообще при самых торжественных случаях. Надо надеяться, что разум человеческий — пойдет и далее, и окончательно выведет их из всеобщего употребления.
В женской одежде, стянутое на животе и в коленах платье так крепко держалось несколько лет, что грозило повидимому перейти в тип; но оно слишком противоестественно и неудобно, чтобы сделаться типом и оказалось только, более обыкновенного, упрямой модой.
Следовательно, свобода, которой может пользоваться избранное, составляющее оппозицию меньшинство, формулируется так: Не выходя за пределы типа данного времени, руководствоваться собственным вкусом, а если не хватает вкуса, так по крайней мере, силой воли, чтобы противиться нелепой, уродующей, непристойной моде. Положим вкус считается вещью условной; часто приходится слышать выражения: „Это дело вкуса;“ „у всякого свой вкус;“ „о вкусах не спорят;“ но не менее часто повторяется и другая фраза: „У такой-то (или такого-то) есть вкус“ — или — „нет вкуса“; следовательно, и в этой сфере есть свои законы.
Иметь вкус — значит признавать и чувствовать законы красоты, значит понимать и выбирать то, что идет одно к другому. Напр. вы бледны, и любите голубой цвет; голубое платье сделает ваше лицо желто-зеленым, но что делать, таков ваш вкус. Если-же вы победите свое пристрастие к голубому и выберете яркие цвета, которые выдвинут ту каплю крови, какая есть у вас в лице, тогда у вас есть вкус вообще. Если-же у вас нет вкуса, имейте по крайней мере настолько упрямства, чтобы не дать навязать себе то, что хотя с первого взгляда, сначала, пока было ново, неприятно поражало вас. Мы знаем хорошо язык модных журналов: „Так носят,“ „так не носят“ „Это не допускается больше!“ Как? Кто не допускает? Кто позволяет? Откуда такой авторитетный тон? Неужели мы непременно хотим быть рабами и слепо, беспрекословно повиноваться чьим то велениям. Ты может быть и действительно не понимает, милое скромное дитя, что думали там на берегах Сены, когда предписывали тебе так бесстыдно выставлять па показ свои члены! Чувство благопристойности при виде тебя, печально опускает голову. Прости тебе, отец небесный; ты не ведаешь, что творишь!
Какой-же вывод из всего этого? Что скажем мы в заключение? К стыду нашему, мы должны признаться, что, не довольствуясь констатированием фактов, мы имеем в запасе одно предложение, один совет который, мы сознаем вполне, навлечет на нас одни насмешки.
Пусть только злые языки не воображают,
