Моды и цинизм - Фр. Теодор Дишер
Если представить себе все эти карикатуры, которые наше слабое перо пыталось провести перед глазами читателей и которые мы ежедневно встречаем на улицах, то право не знаешь, плакать-ли или смеяться. Впрочем, не надо забывать, что как бы нелепы и безрассудны ни казались нам моды, они не должны особенно раздражать нас, так как зависят не вполне от нашего произвола, а подчинены известному закону. Вся эта лишенная вкуса масса воображает только, что тешится по своему капризу, а в сущности, подчиняется невидимому двигателю, который побуждает ее выражать символически, в одежде, сокровенный характер данного времени, его нравы, его дух и направление. Это какой-то инстинкт, какое-то непреодолимое стремление обнаружить в одежде свое внутреннее я. Инстинкт этот создает одинаково и моду и национальную одежду. На первый взгляд может показаться, что только последняя подчиняется инстинкту, мода же произволу. Но это не верно; закон один и тот же. Национальная одежда постояннее и консервативнее, хотя тоже не вечна; она также меняется, вместе с характером эпох и народов, но меняется медленно, постепенно, в мелочах, пока не созреют в истории народа более крупные перемены. Так было при падении Греции, когда исчезли древние формы; так было в Риме, во времена цезаризма. То, что мы называем собственно модой, появилось впервые около половины XIV века, после того, как крестовые походы привели народы в более оживленные взаимные сношения. По мере того, как развивалось самосознание, мода все точнее и точнее отражала в себе характер времени, но полной выразительницей эпохи, она сделалась только с прошлого столетия. Даже все эти беспрестанные перемены ее служат, как бы невольным признанием в суетливости, неустойчивости, недосужности нашего времени. По временам, некоторые части модной одежды переходили и в национальную. Возникая и царствуя в городах, мода перебрасывала иногда свои выдумки то хорошие, то дурные, и за городские стены, где они подхватывались деревенским людом. Так, тирольская и итальянская остроконечная шляпа — остаток моды шестнадцатого столетия. Так, в некоторых местностях Зальцбургских Альпов, женщины до сих пор носят отвратительные вальки на бедрах, с бесконечным множеством складок, остаток золотушных городских фантазий моды семнадцатого века, вызывавшей и в то время нескончаемые насмешки.
И так, с тех пор как мода заняла место одежды, мы не можем уже расстаться с ней и вернуться к прошлому. Она служит символом новейшей цивилизации, конечно, со всеми ее недостатками, тогда, как национальная одежда принадлежит к области скованного, еще не проснувшегося человеческого ума. Тирольский костюм живописен, но там где он царствует, царит невежество и суеверие и, хотя бы мы проливали по нем кровавые слезы, он должен исчезнуть, как только в его родные горы проникнет не много больше света. Турок одевается ярко, пестро, величественно, но его кривая сабля служит религии, которая считает добрым делом умертвить и замучить гяура. Мысль, что такой варвар владеет лучшими странами Европы, не дает нам покоя. Мы стараемся цивилизовать и исправить его и, когда нам это удастся, он променяет свою чалму и кафтан на сюртук и шляпу. — Как ни грустно, но надо сознаться, что интересы цивилизации и интересы прекрасного — если под ним подразумевать все непосредственно прекрасное в жизни, диаметрально противоположны между собою, и каждый шаг новейшей культуры безжалостно топчет цветы, расцветшие на почве наивно-прекрасного. Немудрено поэтому, если люди одаренные разумом и страстностью, нередко горячо сетуют на успехи культуры. Но изменить этого нельзя; цивилизация уничтожит со временем все живописные национальные одежды; это грустно, по неизбежно; неизбежно, хотя и грустно...
И так, мода производит нивелирующее влияние. Она сглаживает различие между народами и отдельными личностями и отражает в себе все наиболее существенные черты, — хотя нередко и с противоречивыми отступлениями, все свойства, общие новейшим цивилизованным нациям. Одно из таких общих свойств, которому должна подчиняться мода, есть быстрота и отрывочность движений. Мы стремимся подчинить себе материю и нам некогда. Резким подтверждением того же самого, может служить и человеческая речь. Нам нет времени для полных, органических голосовых звуков, протяжных слогов, вычурных оборотов; поэтому, все новейшие языки — обломки старых. Из романских языков, итальянский сохранил более других полноту и плавность звуков, и потому, по итальянски нельзя например командовать; приходится сокращать и искажать слова. Al piede l’arma (к ноге!) было бы слишком протяжно, и потому заменено искаженным pè l’arm.
Точно также, как говорить протяжно, нам нет времени и драпироваться в плащи. Нынешнее платье должно быть скроено, сшито и пригнано по нашей фигуре так, чтобы мы могли забыть о нем. Неудобство некоторых женских мод, напр. длинных шлейфов, не изменяет основного, общего правила. Какая бы женщина сумела теперь справиться с греческой тогой.
Второе основное правило, требуемое духом времени, гласит так: Не отличаться от других одеждой. Правило это относится одинаково и к мужчинам и к женщинам, хотя и в несколько различном смысле. Мужская одежда вообще не должна бросаться в глаза; человек может выделяться из толпы своей наружностью, фигурой, манерами, речью, поступками, чем угодно, но ни как не костюмом. Впрочем, правило это относительно ново; оно утвердилось немногим более четверти века тому назад. Нашим дедам и прадедам казалось весьма естественным, чтобы один старался обратить на себя внимание красным кафтаном с золотыми позументами и синими чулками, другой зеленым с серебром кафтаном при чулках нежно-персикового цвета; но сглаживающее влияние времени прошло и здесь, — и теперь человек, который вздумает поразить вас своей одеждой, вызовет одну усталую улыбку. Женские моды, как на первый раз может показаться, требуют совершенно противоположного. Во-первых, они любят все, что бросается в глаза, во-вторых, оставляют женщине большую свободу выбора. Вот эта
