Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков
Казнь Робеспьера. 1794
Публичные казни с помощью гильотины были одним из любимых развлечений парижских зевак не только в годы революции, но сто и даже сто пятьдесят лет спустя (последняя — 17 июня 1939 года[3]). В Третьей республике смертью чаще всего карались убийства, особенно совершенные при отягчающих обстоятельствах, например если убитых было несколько.
Вы, правители, в боязни
Всенародной неприязни
Роковой услышать глас, —
Дайте зрелищ лютой казни —
И толпа возлюбит вас!..
«Казнь заутра — злым ко страху!..»
Бешен был сей пир добра:
Чернь с полночи до утра
Жадно выла, видя плаху,
В ожиданьи топора…
В последние пятнадцать лет XIX века, о которых мы ведем рассказ, Францию, особенно Париж, взбудоражила волна террористических актов, совершенных анархистами, которые бросали бомбы в скопления праздной публики или покушались на высших должностных лиц государства. Пиком этого стало убийство 24 июня 1894 года в Лионе президента республики Сади Карно, которого заколол кинжалом итальянский анархист Санте Казерио. Внук знаменитого революционного генерала Лазаря Карно, президент был убежденным сторонником и одним из творцов союза с Россией, но об этой стороне его деятельности мы поговорим позднее. Убили его не за это.
Среди самых громких преступлений анархистов была серия взрывов, организованных неким Равашолем (он же Кенигштейн), отчаянным убийцей и грабителем, решившим поиграть в политику: покушения были направлены против чиновников полиции, суда и прокуратуры. 11 июля 1892 года он был гильотинирован, отказавшись от исповеди и последнего причастия. Он пытался уверять судей и тюремщиков, что является идейным защитником «униженных и оскорбленных», но в одной из записей, обнаруженных после казни в его камере, прямо признался: «Труд всегда казался мне унижением как с моральной, так и с физической точки зрения».
Первый советник министерства иностранных дел Российской империи граф Владимир Ламздорф, с которым мы ближе познакомимся в следующей главе, оставил в своем дневнике 16 (28) апреля 1892 года интересный отклик на первый приговор Равашолю, снабдив его общими размышлениями о внутреннем положении Франции. Поскольку они принадлежат одному из руководителей тогдашней российской политики и, соответственно, одному из главных героев нашего повествования, прочитаем его внимательно:
«Будучи убежденным противником смертных приговоров вообще, я сомневаюсь, чтобы казнь этого негодяя была чему-нибудь полезна. Это только сделало бы его мучеником в глазах его приверженцев. Я думаю, что раз народ дошел до состояния той деморализации, которая наблюдается во Франции, он может прийти в себя лишь благодаря какому-нибудь более общему и гораздо более сильному потрясению. Мы прилагали в течение 20 лет все усилия, чтобы покровительствовать Франции и способствовать ее восстановлению. В смысле материальной мощи это восстановление произошло, но моральный упадок продолжает усиливаться. Беспощадная борьба против церкви, против христианского обучения, а теперь определенное стремление к дикому разрушению основ цивилизации — вот лозунг радикализма, властвующего над правительством и терроризирующего французский народ».
«Динамитчик» Равашоль после ареста
Трудно с уверенностью сказать, насколько Равашоль и его подельники вдохновлялись примером российских «товарищей» — народовольцев, которые в конце 1870-х годов развязали настоящий террор против «царских сатрапов», увенчавшийся убийством самого императора Александра II 1 (13) марта 1881 года. Решительные меры, предпринятые по приказу нового царя, позволили сбить волну террора, но память о нем осталась. Русские газеты скупо и осторожно писали о «подвигах» Равашоля и других «динамитчиков», которые могли вызвать сочувствие у наиболее радикальной части вечно недовольной интеллигенции. Однако разведчики и дипломаты пристально следили за действиями анархистов, видя в них не только признак слабости республиканского режима, но и возможную угрозу для России.
Франция конца XIX века казалась русским страной свободы — политической, социальной, моральной (по мнению некоторых, аморальной), духовной, эстетической. Отсюда шли прогрессивные — любимое слово тех лет! — философские и общественные учения позитивизма, социализма и анархизма, оригинальные литературные течения и школы от натурализма до символизма, театральные и художественные новации, начиная с импрессионизма. Об этом с нескрываемой, но доброй завистью написал Мережковский:
А все-таки порой завидуешь их воле;
Живут, работают на безграничном поле
И мыслят, и никто не может запретить,
Что хочется писать, что хочется любить.
Они — безбожники, философы, буддисты,
Ученики Золя[4], «толстовцы», пессимисты,
Там тысячи кружков, религий, партий, школ,
Там всякий думает, что истину нашел.
Не ведая преград, свободно ищет гений
И новой красоты, и вольных откровений.
И человечеству художники свой труд
Во славу Франции дарить не устают.
Открыты все пути: не нужно лицемерить
И лгать перед толпой. Они дерзают верить
В наш прозаичный век, что святы их мечты,
Исканье истины и жажда красоты.
У них в созданиях, у них в душе — свобода:
Привет художникам великого народа!
«Художество» сближало Россию и Францию на протяжении не одного столетия, даже когда политические отношения между нашими странами были, мягко говоря, не лучшими. Художники — в широком смысле этого слова — могут многое, но не все. Политики и дипломаты тоже должны сказать свое слово. Так уж устроен мир.
Глава вторая. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУШАЕТ «МАРСЕЛЬЕЗУ»: НА ПУТИ К РУССКО-ФРАНЦУЗСКОМУ СОЮЗУ
Александр III. Фотография С. Л. Левицкого
Александр III, вступивший на престол весной 1881 года после убийства своего отца Александра II террористами-народовольцами, был первым монархом из дома Романовых, при котором Россия не вела ни одной войны. За это его почтительно звали «Миротворцем», хотя самодержец позволял себе весьма несдержанные высказывания об окружающем мире. Войны он не хотел, но и уступать никому не собирался. Убежденный славянофил, он отрицательно относился к балканской политике Австро-Венгрии и Турции, мечтал о
