Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков
…За Аркой Триумфальной,
Над Елисейскими Полями свет печальный
Зари давно померк, и лишь последний луч
Чуть брезжит вдалеке из-за ненастных туч;
Над потемневшими громадами столицы
Сверкают и дрожат вечерние зарницы.
Как башня Эйфеля воздушна и легка!
Я вижу, сквозь нее мелькают облака,
И светит бледный луч на горизонте мрачном,
В узоре проволок туманном и прозрачном,
Как будто там вдали, вдали меж облаков
Уже глядит на нас, печален и суров,
Двадцатый век… Чего он хочет, что он скажет,
Какую веру даст, какой нам путь укажет?
Однако Париж не был бы Парижем, если бы настраивал гостя — пусть даже такого серьезного, как Дмитрий Сергеевич Мережковский, — исключительно на серьезный и трагический лад. Все-таки он молод и полон сил, и ничто человеческое ему не чуждо:
Посмотришь на бульвар, где каждый солнцу рад,
И распустившихся каштанов аромат
Вдохнешь, услышишь смех и говор беззаботный,
И женское лицо с улыбкой мимолетной
Увидишь издали, и снова, жизнь любя,
Невольно радостным почувствуешь себя.
Париж — как и любая мировая столица — город контрастов. Кому-то они бросаются в глаза, кто-то отыскивает их, как пятна на солнце, кто-то, как говорится, не видит в упор. Наш спутник и проводник придерживается демократических убеждений, а потому не скрывает социальных и визуальных контрастов ни от себя, ни от читателей:
Столица роскоши, на празднике твоем
Я вижу иногда рабочего с лицом,
Исполненным немой, загадочною думой.
Проходит он как тень, безмолвный и угрюмый,
Со взором пристальным завистливых очей…
О, гость непрошеный на пире богачей,
Мне страшно при тебе за этот праздник вечный,
За легкую толпу, за смех ее беспечный,
За яркие кафе и величавый ряд
Твоих, о Новый Рим, блистательных громад!
Все-таки Париж — столица и арена стольких революций, что забывать об их подземном огне не стоит.
По соседнему бульвару идет другой молодой человек из России, не менее серьезный и наблюдательный, но более ироничный и склонный зарисовывать увиденное яркими и броскими штрихами:
Ночь — роящиеся станы —
Озаренные платаны —
Шелка шелест — чаши звон —
Отзвук плесков — отзвук пляски —
Ртов картавящих жаргон —
И на лицах рыжих жен
Намалеванные маски…
В. И. Иванов. Около 1900
Вячеслав Иванович Иванов не уступал Мережковскому ни умом, ни ученостью, поэтому и его творчество многим казалось излишне «книжным», перегруженным именами собственными, старинными словами и научными терминами — в основном из области античной истории и культуры, к которой он тяготел так же, как Мережковский к раннему христианству и средневековью. При этом они были совершенно разными людьми — по темпераменту, по складу ума и характера, по стилю жизни. Дмитрий Сергеевич жил полной жизнью за письменным столом или произнося длинные монологи, Вячеслав Иванович — в беседах, в диалоге с людьми.
Поэтому и Париж у них получился совсем разный. Мережковский повествует, подробно и неспешно. Иванов рисует четкие и запоминающиеся виньетки — «острые, краткие, стильные», как охарактеризовал их Александр Блок. Например, этот диптих, две части которого иронически озаглавлены Jura mortuorum и Jura vivorum, то есть «Права умерших» и «Права живых»:
Вот — кладбище, и у входа:
«Братство, Равенство, Свобода…»
Здесь учился Данте сам
Силе дверных эпиграмм!
«Братство, Равенство, Свобода» —
Гордо блещут с арки входа.
«Что за мрачные дома?»
— «Наша, сударь, здесь — тюрьма…»
Девиз «Liberté, Égalité, Fraternité» на фронтоне дома. 2010. Фото. Автор: Jebulon. По лицензии GNU Free Documentation License
Поэт не шутил: официальный девиз Французской революции, а затем и республики, — «Liberté, Égalité, Fraternité», то есть «Свобода, равенство и братство», — должен был украшать все государственные учреждения. Вячеслав Иванович не без иронии откликнулся и на это:
Здесь гремят тройным аккордом
Прав великих имена…
О, счастливая страна!
Что носил я в сердце гордом,
Носит каждая стена.
А вот тот же сюжет — или то же явление — в неиронической интерпретации Мережковского:
На шумной улице идет старик в пыли,
С рекламой на спине, по мостовой горячей.
Он служит для толпы афишею ходячей.
На старческом лице ни мысли, ни души.
Он ходит так всю жизнь за бедные гроши…
А над красавицей и над живой афишей,
На мраморной доске, над выступом иль нишей
Я громкие слова читаю: Liberté,
Égalité и — звук пустой! — Fraternité.
В Западной Европе, в том числе во Франции, русских нередко именовали «скифами», ненавязчиво подчеркивая их принадлежность к другой цивилизации и к другой культуре, нежели европейская «эллинская». От слова «скиф» не отказывался изгнанник Александр Герцен, видевший в нем революционный смысл. Александр Блок после большевистской революции откликнулся на него гордой декларацией: «Да, скифы мы! Да, азиаты мы!» Утонченный европеец Вячеслав Иванов, изучавший античную историю под руководством знаменитого Теодора Моммзена и написавший на латинском языке магистерскую диссертацию по этой специальности, тоже не мог обойти тему «скифа в Париже». Вот его изящная миниатюра «Скиф пляшет»:
Стены Вольности и Прав
Диким скифам не по нраву.
Guillotin учил вас праву…
Хаос — волен! Хаос — прав!
Нам, нестройным, — своеволье!
Нам — кочевье! Нам — простор!
Нам — безмежье! Нам — раздолье!
Грани — вам, и граней спор.
В нас заложена алчба
Вам неведомой свободы.
Ваши веки — только годы,
Где заносят непогоды
Безымянные гроба.
Вячеслав Иванович напомнил французам 1889 года, отмечавшим юбилей
