Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

Любовь Роберта к своим подданным была восхвалена в проповеди его фактическим вице-регентом, Бартоломео да Капуа. Толкуя библейскую цитату «Се, Царь ваш грядёт кроткий», Бартоломео утверждал, что Роберта по праву можно назвать «нашим» королём по трём причинам. Во-первых, потому что он родился в королевстве, «и таким образом, и он, и вы родились в одной стране и взращены одной землей. И благодаря его рождению здесь, всё королевство его почитает». Во-вторых, из-за его тесного общения со своим народом, «ибо с отрочества и юности он дружески общался с вассалами (fidelibus) королевства, не с высоты своего величия, а со фамилиарной скромностью». В-третьих, из-за его любви к своему народу: «ибо искренне и превыше всего он любил вассалов и подданных этого королевства. Любовь короля к вам служит причиной для того, чтобы вы все ответили ему взаимностью»[279]. Эта проповедь была произнесена в 1324 году в честь возвращения Роберта в Неаполь после пятилетнего пребывания в Провансе и, несомненно, была отчасти призвана компенсировать это долгое отсутствие. Частые посещения Робертом неаполитанских церквей в сопровождении раздатчика милостыни, возможно, служили той же цели. Для Роберта, как и для анжуйских принцев, любовь к королевству ассоциировалась, помимо прочего, с благочестием. В своей траурной проповеди по Роберту в 1343 году Федерико Франкони отметил, что «он не был тираном своих подданных, но, подобно пастырю, любил их всех, всегда проявляя милосердие и подавая милостыню, особенно нищенствующим монахам, чьи студиумы он всячески поддерживал»[280].

Другим проявлением благочестия представителями Анжуйского дома было поощрение культов некоторых святых. Подобно широкому покровительству религиозным организациям, это стремление началось также в правление Карла II. Сам король, как мы видели, был особенно предан культу Марии Магдалины. Несмотря на то, что мощи Марии Магдалины веками почитались в Везле (Бургундия), Карл II был убеждён, что на самом деле они сокрыты где-то в Провансе, в стране, которую, как считалось, святая лично обратила в христианство. Убеждённость Карла привела к тому, что когда он был ещё принцем Салерно, мощи Магдалины в 1279 году действительно были "обретены". Благодаря этому "обретению", и многочисленным последующим проявлениям преданности святой, Карл II стал настолько тесно отождествляться с Марией Магдалиной, что реликварий с её черепом носил его имя, а сам король был упомянут в литургической службе, составленной по случаю перенесения мощей[281]. Даже дата смерти Карла (5 мая) стала в устах проповедника Джованни Реджина доказательством особой связи короля со святой, поскольку это был также праздник перенесения её мощей, «благодаря которому Мария Магдалина поистине могла сказать ему: как мать любит своего единственного сына, так Я любила тебя» (4 Царств 1)[282].

В последние годы царствования Карла II королевский двор активно продвигал культы и других святых. Культ Маргариты Венгерской распространился в Неаполе, несомненно, по инициативе и при поддержке королевы Марии, племянницы Маргариты, чья семья продвигала этот культ в Венгрии со времени смерти Маргариты в 1270 году[283]. Карл II и Роберт активно продвигали канонизацию Николо да Толентино, популярного местного подвижника, умершего в 1305 году[284]. Но их основные усилия были направлены на канонизацию брата Роберта Людовика (ум. 1297). Сбор свидетельств о святости Людовика начался вскоре после его смерти, а первая официальная процедура канонизации состоялась при Клименте V в 1307–1308 годах, но затем наступил перерыв, вызванный длительной вакансией папского престола после смерти Климента. Процедура была возобновлена ​​только в 1316 году, когда Иоанн XXII лично занялся делом своего бывшего наставника и довел его до быстрого завершения в апреле следующего года. После этого Анжуйский дом энергично продвигал культ своего святого родственника. Роберт в честь канонизации своего брата объявил в Марселе всеобщее празднование, произнёс по этому случаю проповедь и составил литургию для поминальной службы по Людовику. Ещё одну проповедь король произнёс в 1319 году по случаю перенесения останков Людовика в более пышную гробницу во францисканской церкви Кордельеров в Марселе[285]. Среди частей останков святого привезённых в Неаполь, была рука Людовика, заключенная в роскошный реликварий из горного хрусталя и серебра и ковчег с мозгом, впоследствии украшенный одной из золотых корон королевы Санчи. Эти и другие реликвии хранились в церкви Санта-Кьяра, где к 1320 году Людовику посвятили капеллу.  Дальнейшему развитию его культа способствовали и многочисленные картины заказанные Анжуйским домом[286].

Стоит отметить, что, несмотря на очевидную преданность Людовика догмату бедности, двор Роберта, напротив, подчёркивал его послушание Святому Престолу и величие его королевского и епископского сана. Этот образ очевиден уже в проповедях, произнесённых в 1303 году Хайме де Витербо, архиепископом Неаполя и видной фигурой в при королевском дворе[287]. К началу царствования Роберта он стал господствующим. Например, в длинной проповеди произнесённой самим Роберта, посвященной канонизации Людовика, о принятии его братом францисканского догмата бедности вообще не упоминалось[288]. Алтарная картина, заказанная королём в 1317 или 1318 году у Симоне Мартини, на которой Людовик возлагает королевскую корону на голову Роберта, изображает святого в украшенном драгоценными камнями епископском облачении и обрамлена «великолепными геральдическими символами» (Илл. 1)[289]. В последующие годы министры Роберта продолжали подчеркивать благородство, послушание и другие добродетели Людовика, а не его склонность к бедность[290]. Для Роберта Людовик был не символом апостольской бедности, а примером величия и святости принца Анжуйского дома.

Это различие важно, поскольку оно помогает объяснить последующие усилия королевского двора по канонизации другого монаха — Фомы Аквинского. Прошение о дознании по деяниям Фомы было отправлено Папе от имени короля Роберта, его матери и двух братьев, графов и баронов королевства и Неаполитанского университета[291]. За процессом канонизации наблюдали несколько видных придворных, в том числе архиепископ Неаполя Умберто д'Ормон, назначенный в 1318 году апостольским комиссаром по этому делу, и Джованни Реджина, бывший в 1323 году прокурором в Авиньоне[292]. Это тесное сотрудничество Папы и королевского двора привело к быстрому завершению процесса канонизации Фомы, как и Людовика ранее[293]. И, как Роберт прочитал проповедь по случаю канонизации своего брата, тоже самое он сделал и для Фомы в присутствии Папы[294].

С доктринальной точки зрения пара Людовик и Фома весьма любопытна, поскольку первый был францисканцем преданным догмату бедности, а второй — теоретиком-доминиканцем, чьи идеи легли в основу антифранцисканской полемики. Более того, идеи Фомы были настолько враждебными догмату бедности, что некоторые францисканцы даже пытались воспрепятствовать его канонизации[295]. Однако отношение двора к обоим святым показывает, что проблема апостольской бедности была для него далеко не на первом месте. Более того, словно желая подчеркнуть единство, а не противостояние двух святых, Роберт сделал пожертвование в день памяти Людовика не францисканской церкви, а доминиканскому собору Сан-Доменико в