Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

не при королевском дворе. Будучи аскетом скромного происхождения, он имел множество последователей на юге Италии[315]. И именно Анжуйский дом, способствуя его канонизации, пытался связать себя с его культом, но и в этом случае в общем-то безрезультатно. Около 1309 или 1310 года генеральный викарий епископа Сполето заметил, что «два короля Неаполя, не жалея сил, трудились более сорока дней и понесли почти неисчислимые расходы, но всё же не смогли добиться канонизации, совершившего столько чудес, Святого Николо да Толентино»[316]. Иоанн XXII в 1325 году инициировал предшествующее канонизации дознание, но так его и не завершил[317]. Возможно, канонизировав и Людовика, и Фому, Папа посчитал, что Анжуйский дом получил достаточно таких милостей. Но культ Николо продолжал процветать и он был канонизирован в 1446 году, но уже не как «анжуйский» святой.

Однако, неудачу этих усилий не следует преувеличивать. Анжуйский дом продвигал культы ряда святых или способствовали их связи с ним, и если одни попытки провалились, то другие увенчались успехом. Среди провансальцев, в союзных кроне городах Центральной Италии и среди знати Неаполитанского королевства Мария Магдалина и Людовик Анжуйский почитались как объекты поклонения, связанные с Анжуйским домом. Но хотя достоверные свидетельства отсутствуют, похоже, что за пределами круга аристократии мало кто проникся религиозной традицией, связанной с монархией. Однако это была лишь одна из стратегий, применявшихся двором Роберта. Помимо распространения того, что можно было бы назвать «монархической религией», двор продвигал и утверждение о сакральности самого короля.

Благочестие и Папа: Священный вассал

Связь династии с религиозными общинами и культами святых отражала её благочестие, однако отношения с Церковью имели особую значимость. Двор Роберта использовал традиционный союз с папством, чтобы позиционировать его как верного сына Церкви. В траурной проповеди, произнесённой Федерико Франкони по Роберту говорится:

Кто станет отрицать, что наш государь король был верным подданным Римской Церкви? Он неизменно и без промедления исполнял свои обязательства перед ней — будь то финансовая поддержка, военная защита и всегда следовал её указаниям.  Поэтому к нему можно применить слова из Евангелия от Иоанна, глава 19:26: «Жена, то есть Церковь, се, сын Твой»[318].

Эту концепцию наглядно иллюстрирует, украшающая неаполитанскую церковь Санта-Мария-Инкороната, фреска, написанная через несколько лет после смерти Роберта. На картине представлен сюжет «Триумф Церкви»: женская фигура олицетворяющая Церковь восседает на троне под балдахином в окружении своих верных сынов. Справа от неё среди святых находится увенчанный короной и держащий знамя король Роберт, как христианский воин, удостоенный места среди избранных (Илл. 2)[319].

На практике же Роберт далеко не всегда являлся послушным и исполнительным орудием Папы. Ещё до их политического конфликта в начале 1330-х годов Роберт был известен своим пренебрежением папскими распоряжениями относительно защиты интересов гвельфов в Северной Италии. В 1317 году Иоанн XXII упрекнул короля в неумелом ведении дел в Пьемонте[320]. В 1324 году, по словам арагонского посла, Папа взорвался от гнева при упоминании имени Роберта, воскликнув: «Мы, конечно же, были и остаёмся разочарованы этим жалким и достойным сожаления королём Робертом!»[321]. Однако в большинстве случаев общие интересы способствовали их сотрудничеству против таких соперников, как миланские Висконти, Федериго Сицилийский, император Генрих VII и Людвиг Баварский.

Какими бы ни были превратности папско-неаполитанского союза, королевский двор неизменно отстаивал права и прерогативы Церкви. Целый поток пропапских трактатов вышел из-под пера приближенных короля, сделав Неаполь оплотом папского владычества, уступающим только папской курии. Доминиканец Джованни Реджина, с юности являвшийся клиентом неаполитанской короны, отстаивал папское владычество в своём трактате О власти (De potestate pape) 1315–1316 годов. «Император и все светские сеньоры полностью подчинены Папе в отношении их светской власти», — утверждал Джованни, и, чтобы подчеркнуть свою мысль, он перечислил прерогативы Папы: «устанавливать и низлагать, исправлять, наказывать и регулировать императора, всех королей и других светских сеньоров, а также упорядочивать, расширять и ограничивать их власть»[322]. Генуэзский монах Гульельмо да Сарцано, вступивший в 1316 году в францисканский студиум в Неаполе, в 1322 году написал похожий трактат под названием Власть верховного понтифика (De potestate summi pontificis), где утверждал, что «ни один истинный католик не должен сомневаться в том, что вся земная власть по праву подчинена» Папе[323]. Этот труд был посвящен Папе Иоанну XXII и принёс Гульельмо благосклонность короля Роберта: к 1327 году автор трактата получал из королевской казны щедрую ежемесячную стипендию[324].

Более известна работа Агостино да Анкона Сумма о церковной власти (Summa de potestate ecclesiastica, 1326 год), также посвящённая Папе Иоанну XXII и считающаяся наиболее убедительным за всё Средневековье отстаиванием тезиса о том, что папская власть единственная, данная Богом, от которой зависят все прочие власти[325]. Когда Агостино писал свой трактат он был советником, капелланом и приближенным короля и его труд был явно одобрен двором, поскольку, не кто иной, как Бартоломео да Капуа, протонотарий и логофет королевства, отправил его Папе со своей рекомендацией. Два года спустя францисканец Андреа да Перуджа посвятил Папе Иоанну XXII трактат Против эдиктов баварца[326], где помимо перечисления чудовищных злодеяний Людвига Баварского, подчеркнул, что верховная власть несомненно принадлежит Папе: «поскольку ему доверена конечная цель [т. е. спасение душ], он должен направлять всех людей к этой цели, насколько это в его силах», а эта обязанность требует от него надзора за всеми мирскими делами, «поскольку в любом случае все мирские дела, направленные к этой цели, должны принадлежать главным образом Папе, а не какому-либо светскому государю»[327].

Со своей стороны, францисканец из Прованса Франциск де Мейронн, в 1320-х годах, написал не менее трёх трактатов, в которых утверждал превосходство духовной власти над светской. Выступая в своём трактате О выборе (De sublectione) против как универсальной юрисдикции императора, так и разделения духовной и светской власти, Франциск выдвинул двенадцать аргументов, доказывающих, что на земле может быть лишь одна верховная власть, и поскольку абсурдно думать, что духовная власть должна подчиняться светской, то олицетворением этой верховной власти является Папа. Около 1328 года, не задолго до своей смерти, Франциск вновь обосновал главенство Папы в двух других своих трактатах, О бренности государств (De principatu temporali) и О подчинении светской власти власти духовной (Tractatus quomodo principatus temporalis subicitur principi spirituali)[328].

Наиболее влиятельные гражданские юристы из окружения Роберта поддержали мнение этих монахов. В речи 1309 года, возвещавшей жителям Неаполя о недавней коронации Роберта, Бартоломео да Капуа подчеркнул верховенство Папы, «чья власть предшествует всем другим властям и полномочиям»[329]. Аналогичным образом, теоретик права и вице-протонотарий королевства, Андреа д'Изерния в своём трактате о феодальном праве провозгласил, что «Папа поставлен над всеми королями и всеми государствами земли», и подкрепил своё утверждение изречением из Библии, часто цитируемым самими Папами: «Я поставил тебя ныне над народами и царствами,