Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

Неаполе[296]. Святых, конечно же, объединяла их связь с короной и королевством. Прославленный богослов Фома был представителем знатного графского рода Аквино, а Людовик, принцем Анжуйского дома и их причисление к лику святых, как заметил Доменико Амбрази, «оказало Неаполю великую честь и придало новый блеск Анжуйской династии»[297]. То же самое можно сказать и о других святых, культ которых поддерживался королевским двором. Маргарита Венгерская была родственницей Анжуйской династии, Мария Магдалина особенно тесно связана с Карлом II, а Николо да Толентино, как и Фома, был уроженцем Южной Италии. Более того, в распространении этих культов прослеживается попытка «уравнять» святых, связанных с Провансом и Южной Италией, подобно тому, как по этим территориям распределялись гробницы членов королевского рода. Фома и Николай были уроженцами королевства, а культ Маргариты Венгерской был инициирован и получил широкую поддержку в Неаполе. Напротив, культ Марии Магдалины был тесно связан с Провансом, где, как считалось, она проповедовала и где были "обретены" её мощи. То же самое произошло и с культом Святого Людовика, который провел свою юность в графстве и впоследствии пожелал быть похороненным именно там[298].

В случае Людовика есть множество свидетельств того, что его культ служил средоточием патриотических и проанжуйских настроений в специфически провансальском контексте. По словам провансальского проповедника Франциска де Мейронна, одним из семи аспектов святости Людовика было место его рождения, «поскольку Бог освятил эту землю превыше других; ибо в этой стране проживали семь святых, видевших Христа собственными глазами», — одной из которых была Мария Магдалина[299]. Святость принца и графства взаимно подтверждала друг друга, поскольку Людовик был свят, потому что, помимо прочего, он родился в святом Провансе, а святость графства утверждалась тем, что он был местом рождения святого. Таким образом, проповедь способствовала укреплению эмоциональной связи провансальских подданных со своей страной. Подобным же образом неаполитанский проповедник Джованни Реджина говорил о Неаполе как о святой земле: «Мы собрались здесь, чтобы просить Бога о мире в этом духовном Иерусалиме, городе Неаполе, который является столицей этого королевства, так же как когда-то Иерусалим был столицей королевства иерусалимцев»[300]. Гражданский юрист и протонотарий Бартоломео да Капуа распространил это утверждение на всё королевство назвав его общины «дочерьми Иерусалима»[301].

Однако если Людовик послужил средоточием патриотических чувств, то он также стал символом преданности короне. Франциск в другой своей проповеди о Святом Людовике сказал: «Я говорю, что посредством этого святого наше священное королевство и его королевский дом почитаются не только их подданными, но и теми, кто живёт в отдалённых местах. В лице своего достойнейшего члена [Людовика] этот дом почитается во всех частях христианского мира»[302]. Проповедник из Южной Франции вскоре после канонизации Людовика сделал похожее замечание: «Велики узы, связывающие государя с его подданным, а подданного с его государем. И поскольку [Людовик] был нашим принцем, мы должны любить его, проповедовать о нём и восхвалять Бога за его святость больше, чем если бы он был сыном короля Франции, Англии или любого другого государя»[303]. Статус Людовика как принца и святого делал его притягательным для преданности подданных, но и проповеди, превозносящие любовь принцев Анжуйского дома к своему народу, служили той же цели. Возможно, потому, что образ Святого Людовика так хорошо работал в отношении провансальцев, его братья были тесно связаны с Неаполем.

Своим покровительством религиозным учреждениям, распространением королевских гробниц и продвижением культов святых, Анжуйская династия максимально широко развивала связи с духовной жизнью подвластного ей населения. Роберт и его родственники были благочестивыми правителями, а их подданные — жителями святой земли. Подобные притязания выдвигались многими позднесредневековыми династиями в их стремлении обеспечить преданность подданных, и эта хорошо продуманная стратегия часто была весьма эффективной. Однако для Анжуйского дома эта стратегия, если судить по народной реакции на любимых святых династии, похоже, имела значительный, но не полный успех. Культ Марии Магдалины процветал в Провансе, куда её мощи привлекали поток паломников, а также был весьма популярен в Центральной Италии, регионе, испытывавшем сильное влиянием Анжуйской династии и эпизодически находившимся под её правлением[304]. В самом Неаполитанском королевстве его поддерживали знатные семьи, желавшие продемонстрировать свою связь с короной. Изображения святой появились в некоторых крупных церквях Неаполя, в частных капеллах семей Минутоло, Пипино и Бранкаччо, а один представитель, тесно связанного с короной, могущественного рода Караччоло, в год смерти Карла II, основал в честь Марии Магдалины церковь близ Поццуоли[305]. Однако, как заметила Кэтрин Янсен, попытки Карла II шире распространить этот культ часто терпели неудачу. Хотя он в честь Марии Магдалины назвал или переименовал множество церквей, народ в целом это не принял, и имя «Маддалена» в королевстве не стало столь же популярным женским именем, как, например, в Тоскане XIV века[306].

Культ Людовика Анжуйского развивался по схожей схеме. Уже к моменту канонизации его почитала большая община в Провансе, а иконографические свидетельства говорят о популярности этого культа и в Центральной Италии[307]. Однако в самом королевстве его культ был менее распространён. Королевская семья построила в честь него капеллы в неаполитанских церквях Санта-Кьяра и Сан-Лоренцо, почитала его в семейной капелле Кастель-Нуово и заказала с его изображением множество картин, фресок и реликвариев. Однако во всём остальном королевстве таких примеров немного: капелла в соборе Бари и францисканский монастырь в Аверсе[308]. Интересно, что культ Людовика, по-видимому, более полно расцвел в Южной Италии после окончания правления Анжуйской династии — явление, которое, как мы увидим, перекликается со все более идеализированными воспоминаниями о самом Роберте после его смерти[309]. Что касается культа Маргариты Венгерской, то ему, несомненно, помешала сильно отсроченная канонизация королевы, состоявшаяся только в 1943 году[310]. Примечательно, что, помимо двух житий, написанных в придворных кругах в середине XIV века, существует мало свидетельств о её культе на юге полуострова, в то время как в центральной Италии его влияние было более заметным[311].

Культ Фомы Аквинского, по-видимому, не стал популярным ни в Провансе, ни на юге Италии. Канонизация Фомы была поддержана доминиканским орденом и Анжуйским домом и получила полное одобрение Папы Иоанна XXII. Однако, как заметил Андре Воше, «некоторые канонизации,провозглашённые папством в этот период, как в случае с Фомой Аквинским, похоже, были восприняты верующими с нежеланием и даже враждебно»[312]. С одной стороны, легендарный доминиканец XIV века привлекал людей полнотой своих рассуждений и приведённых доводов[313]. С другой стороны, один из членов окружения Папы во время канонизации заметил о немногих чудесах исцеления, приписываемых святому, что говорит о том, что народ нечасто обращался к нему за помощью[314]. Чудеса совершенные Фомой, и, конечно же, его святость, были связаны главным образом с его богословскими трудами, и этот образ, возможно, был слишком утончённым для широкого народного почитания.

Николо да Толентино представляет собой пример другого рода неудачи развития культа. В отличие от других упомянутых святых, его культ зародился