Филипп Красивый и его сыновья. Франция в конце XIII — начале XIV века - Шарль-Виктор Ланглуа

верил, что у французов есть душа. Он не верит в причастие на алтаре, потому что не ведет себя надлежащим образом во время освящения. Он говорит, что блудить не значит грешить. Он много раз повторял, что, дабы сокрушить короля и французов, он погубил бы, если бы понадобилось, весь мир, церковь, самого себя, а когда добрые люди, слыша это, предостерегали его, что это скандальная мысль, он отвечал: "Какое мне дело до скандала, лишь бы французы и гордыня французов были истреблены!" Магистр Арнольд из Виллановы сочинил книгу, которая отдает ересью и которая была осуждена магистрами богословия Парижского факультета; Бонифаций, после того как сам в консистории велел ее сжечь, изменил мнение — он ее одобрил. У него есть личный демон, с которым он советуется по любому случаю. Он утверждает, что все французы — патарены: вот манера еретиков, которые называют вас патаренами, когда вы слишком правоверны, чтобы разделить их заблуждения! Он содомит. Он приказал убить в своем присутствии нескольких клириков. Он заставлял священников выдавать тайну исповеди. Он угнетает кардиналов, черных монахов, белых монахов, миноритов и братьев-проповедников; он заявляет, что все они лицемеры; на устах у него лишь брань да посрамление. Его ненависть к королю Франции вытекает из его ненависти к вере, потому что означенный король — светоч и образец веры. Когда люди английского короля попросили у него десятину, он им ее пожаловал при условии, что они ее используют для войны с Францией. Он обещал помощь Федериго, который держит Сицилию, — лишь бы погубить короля Неаполя (Карла II Анжуйского) и перебить всех французов. Недавно он признал Альбрехта, короля Германии, и это было сделано (чего он не скрывал) затем, чтобы навредить нам, французам: ведь в свое время он называл того же короля убийцей, но, чтобы разрушить согласие между этим государем и Францией, он все забыл. Если Святая земля потеряна, это его вина: он растратил наследие Иисуса Христа, преследуя верных друзей церкви и обогащая своих родственников. Он — открытый приверженец симонии; он торгует церковными бенефициями и должностями; чтобы пристроить племянников, которых он назначал маркизами, графами и баронами, он обездолил знать Римской Кампаньи. Он погубил своего предшественника Целестина и всех, кто обсуждал вопрос "имел ли Целестин право отречься"... Он сказал, что скоро сделает всех французов отступниками или мучениками». Зачитав этот документ, фирменное клеймо изготовителя которого просвечивает даже сквозь сокращенный перевод, приведенный выше[20], Гильом де Плезиан заявил, что, когда он так говорил, им не двигала ненависть к Бонифацию: «Я ненавижу не его, а его преступления». Потом он еще раз потребовал от короля, «которому причитается защита нашей Святой Матери Церкви и католической веры», и от прелатов, «которые суть столпы веры», добиться созыва вселенского собора.

Одобрение короля

После всего этого Филипп Красивый, 12 марта не сказавший ничего, выразил одобрение. Хотя он предпочел бы «скрыть наготу отца своего под своим плащом», он поддержал требования Ногаре, повторенные Плезианом, и оказал нажим на прелатов, чтобы они поступили так же. Поскольку простаками они не были, то, не выразив протеста, стали сообщниками. Пять архиепископов, двадцать один епископ, десять аббатов, досмотрщики орденов Храма и Госпиталя согласились на созыв собора, «дабы невиновность государя Бонифация, если он невиновен, просияла во всем блеске»; но, «поскольку означенный государь Бонифаций, которого, как мы опасаемся, эти меры прогневят, вероятно, предпримет действия против нас», прелаты заранее апеллировали к будущему собору и к законному папе против приговоров, которые могут на них обрушиться.

Именем короля собирают изъявления согласия по всей Франции

Поскольку, возможно, опасались, что согласием епископов заручиться будет трудно, их, несомненно, и сочли нужным собрать в Лувре, запугав личным присутствием короля[21]. И наоборот: возможно, из-за неполной уверенности в том, какую позицию займут знать, народ и особенно низшее духовенство, двор решил вместо созыва общего собрания их представителей послать в провинции комиссаров, чтобы собрать с местных сообществ изъявления согласия, при надобности используя силу. Начиная с 15 июня королевская канцелярия сотнями рассылала копии протокола собрания от 14 июня и циркуляра короля, адресованного «всем деканам и капитулам кафедральных или коллегиальных церквей, всем монастырям, знатным людям, консулам, гражданам и всем духовным и светским особам», где содержался изложенный в цветистом стиле призыв поддержать идею вселенского собора. Комиссары, взяв эти документы с собой, немедленно разъехались по Франции. Прибывая в назначенную им область, они предъявляли, зачитывали, переводили и комментировали протокол и циркуляр. Сталкиваясь с сопротивлением, они ссылались на авторитет лиц, уже давших согласие. Наконец, составлялся удостоверенный акт, отражавший мнение опрошенной общины: согласие, единодушное или нет, с оговорками или без них, уклончивые извинения или отказ соглашаться[22]. Категорически отказать в согласии почти никто себе не позволял — слишком угрожающим было поведение людей короля. Колебания испытывали только монахи, и то многие, сначала запротестовав, потом шли на попятную. Некоторые главы монашеских орденов, например, провинциал братьев-проповедников, советовавший подчиниться, «чтобы не выделяться» и «не создавать впечатление, будто мы кичимся личным мнением», тем не менее помогали подавлять сопротивление. Не удалось преодолеть сомнения лишь у некоторых капитулов Запада, у итальянских монахов, у доминиканцев Монпелье и Лиможа, у францисканцев Нима и в цистерцианских монастырях. Мятежников арестовали, итальянцев изгнали. Изгоняя иностранцев, король одновременно ставил под охрану границы государства, чтобы ни один житель страны не имел возможности, бежав, уклониться от обязанности дать согласие.

Что происходило в Париже

Вот что происходило в Париже. 24 июня в саду королевского дворца на острове Сите собралась огромная толпа; сюда пришли монахи столицы, «шествием откликнувшись на вызов». Епископ Орлеанский произнес проповедь; потом один клирик зачитал официальные документы на латыни и на французском; потом на трибуну поднялись два брата-проповедника и два минорита. «Истине, — сказал один из них, брат Ренальд из Обиньи, — нет дела ни до лести, ни до гадости. Я высказываюсь здесь не затем, чтобы польстить королю или сказать гадость папе. Я высказываюсь, чтобы объяснить чувства короля. Знайте же: то, что он делает, он делает ради спасения ваших душ. Коль скоро папа сказал, что хочет уничтожить короля и королевство, мы все должны умолять прелатов, графов и баронов и всех жителей Франции, чтобы они соблаговолили сохранить безопасность короля и королевства». Потом на помосте появился Жан из Монтиньи, парижский бюргер, советник короля, и сказал: «Господа, вы услышали о преступлениях, в каких обвиняется папа, и призыв выступить против этих преступлений. Знайте, что этот призыв поддержали капитул Парижа и все капитулы Французского королевства, и Парижский университет[23]. Поэтому мы