Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков

их руках огромная сила печати, купленная капиталом. Пусть сегодня приедет в Италию Рокфеллер, скупит две трети итальянских газет, и Вы увидите, он будет сильнее правительства. Я взял курс на репрессии, я закрываю газеты, но это не уменьшает вреда, который они мне наносят. Плохо, когда они клевещут на меня, но не лучше, когда они демонстративно заполняют номера своих газет хроникой и всяческими пустяками. Вы — советская власть, — продолжал он, — вы были тысячу раз правы, когда сразу наложили руку на всю печать. У нас этого нельзя было сделать, и вот Вы видите…“

„Разговора с ним на эту тему я, конечно, не имел намерения поддерживать, — успокоил полпред московское начальство и продолжал: — Выждав, когда мой собеседник закончил свою речь насчет оппозиции и несколько успокоился, я заговорил с ним об общей ситуации в Европе и на Балканах… После этого я сказал Муссолини, что мое правительство готово вступить с Италией в переговоры относительно политического договора и благодарит итальянское правительство за его дружественную нам инициативу (намек на разговор 7 декабря. — В. М.). Этот момент я подчеркнул умышленно. Муссолини, услышав мои слова, как будто не сразу понял, в чем дело; вид у него был такой, что точно я сообщаю ему новость. Никакой радости он не обнаружил. Надо сказать, что Муссолини не умеет хорошо маскировать свои чувства, и его равнодушие я не могу объяснить игрой“.

„Я рад, — ответил он мне, — что правительство СССР готово осуществить дальнейшее сближение с Италией. Надо только себе поставить вопрос, где та база, на которой мы и вы могли бы создать нашу политическую кооперацию. Где наши интересы соприкасаются“. Тут Муссолини начал размышлять вслух. „Прибалтика — но мы там не имеем никаких интересов. Польша — опять-таки. Дальний Восток — тоже. Черное море и Средиземное море — вот те пункты, где наши интересы соприкасаются, где они могут быть согласованы, а действия наши координированы. Италия задыхается, — продолжал он. — Она в цепях у Англии. Гибралтар, Босфор, Суэц — свободны ли они? Нет, тысячу раз нет. Ключи от них в руках Англии. Италия кровно заинтересована в сношениях с Россией…“

Когда он кончил свою реплику, я, поддакивая ему, перевел разговор на тему о том, что было бы хорошо зафиксировать наши добрые отношения друг к другу и общность интересов в известном пакте, который, конечно, будет служить объективно делу умиротворения Европы и всего мира. „Вы, может быть, имеете в виду соглашение о коллаборации (сотрудничестве. — В. М.) и дружбе, — живо воскликнул он. — Я готов. Если позволите, я сейчас же намечу те пункты, из коих мог бы быть составлен наш политический договор“. Эти пункты мы уже знаем. „Я сказал ему, — заключил Юренев изложение беседы с итальянским премьером, — что обо всем нашем разговоре я сообщу правительству и, так как база для разговоров о договоре, несомненно, налицо, инструкции моего правительства не замедлят“. Муссолини спросил у меня: „Вы, конечно, пошлете Ваш доклад дипломатической почтой?“ Я думаю, что этими словами он хотел меня заставить информировать Вас телеграфно. „Дней через десять ответ Вашего правительства, надеюсь, будет. Я Вас очень прошу тотчас же, как Вы получите ответ, приезжайте ко мне“».

Константин Юренев

Юренев телеграфировал разговор в Москву, упомянув про десятидневный срок, и посоветовал «ковать железо, пока оно горячо», попросив «срочно выслать проект соглашения и полномочия его подписания». «Быть уверенным, что Муссолини при следующих встречах будет так же расположен к заключению договора с нами, как сегодня, решительно невозможно», — пояснил полпред.

Получив телеграмму из Рима, Литвинов 13 января 1925 года известил Политбюро, что «т. Юренев вступил по нашему поручению в переговоры с итальянским правительством о заключении договора о ненападении и неучастии во враждебных комбинациях или враждебных действиях. От т. Юренева получен лишь пока телеграфный ответ, но в шифровке имеются значительные искажения и пропуски», — речь о документе, который я цитировал ранее. Первый и четвертый пункты возражений не вызвали, зато второй и третий, «которые придают соглашению характер формального союза», смутили руководство НКИД. Третий пункт «мог бы вызвать сильное подозрение со стороны Турции (в то время фактического союзника СССР. — В. М.), а также итальянских колоний. Например, восстание в Триполитании или на Эгейских островах Италия тоже могла бы изобразить как нападение, и наше согласие на обсуждение „общей позиции“ или, если даже смягчить формулу, „создавшегося положения“ могло бы быть истолковано как соучастие в империалистической политике Италии». Советская дипломатия должна была оставаться прежде всего «классовой».

Двадцатого января Литвинов представил в Политбюро новую записку, сообщив, что Коллегия НКИД единогласно признала «в высшей степени целесообразным и своевременным заключение соглашения с Италией». «Мы все считаем, — подчеркнул он, — что обеспечение нейтралитета крупных держав, в том числе и Италии, на случай возможного нашего столкновения с ближайшими соседями (выделено мной. — В. М.) было бы само по себе для нас крупным выигрышем». Руководство наркомата предложило ограничиться просто «нейтралитетом» вместо «благожелательного», допустить «обмен мнениями», заменить «обсуждение общей позиции» обсуждением «создавшегося положения в целях изыскания мер для предотвращения опасности». Из частных вопросов предлагалось договориться о сотрудничестве в деле пересмотра Лозаннской конвенции 1923 года о черноморских проливах, подписанной Иорданским, но не ратифицированной ЦИК СССР. Предложение Муссолини содействовать принятию Советского Союза в Лигу Наций было с благодарностью отклонено, поскольку вступать в нее большевики пока не собирались. Взамен Италии решили предложить обязательство «в самой Лиге противодействовать враждебным действиям против СССР».

Двадцать седьмого января Политбюро утвердило предложения Наркоминдела, кроме придания договору секретного характера (Муссолини также не был заинтересован в этом), и разрешило приступить к его заключению. Не меньший интерес для нас представляют два других пункта этого «строго секретного» постановления: «Признать желательным ознакомление с договором в соответствующий момент лидеров итальянской оппозиции, если это ознакомление не сможет помешать заключению договора. Поручить т. Бухарину (в то время главный партийный идеолог. — В. М.) подготовить соответствующим образом итальянских коммунистов».

Однако почти готовый договор разбился о «подводный камень», которой долго мешал вывести отношения между нашими странами на новый уровень. Речь идет о так называемом Бессарабском протоколе, подписанном 28 октября 1920 года в Париже послами Франции, Великобритании, Италии, Японии и Румынии. Этим документом признавалась суверенная власть Румынии над Бессарабией (значительная часть нынешней Молдовы), входившей в состав Российской империи и оккупированной румынскими войсками в начале 1918 года. По соглашению с Советской Россией от 5–9 марта 1918 года Румыния обязалась освободить Бессарабию, но обещания не сдержала, что на много лет испортило