Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков
Многие оказались здесь по причинам, далеким от политики, — сумели еще до революции перевести за границу деньги или нашли работу по специальности, на которую в Советской России не было спроса. Несмотря на тяжесть экономического положения, в Берлине шла активная литературная и издательская деятельность, позволявшая писателям не только реализовывать творческие амбиции, но и зарабатывать. Многие из них покинули Россию не из ненависти к большевикам, а потому, что негде стало печататься и получать гонорары. Общественник по характеру, Горький пытался объединить тех, кто, по крайней мере, не был враждебен советской власти, но это навлекало на него подозрения со стороны как красных, так и белых. Тогда он решил уехать в любимую Италию, где жил в 1906–1913 годах, чтобы спокойно заняться собственным литературным трудом. В конце 1923 года он начал хлопотать о въездной визе. Хлопоты увенчались успехом.
Седьмого апреля 1924 года, вскоре после установления дипломатических отношений между нашими странами, Алексей Максимович прибыл в Неаполь, который знал и любил еще с тех пор, когда жил на острове Капри. «Я чему-то рад и чувствую себя детски хорошо, что в 55 лет несколько странно, — писал он 20 апреля своему крестнику Зиновию Пешкову (брату большевика Якова Свердлова и будущему французскому генералу). — Неаполитанцы, кажется, не изменились за десять лет, все такие же забавные, любезные и милые». Пресса наперебой чествовала знаменитого писателя, который заявил неаполитанской газете «Меццоджорно»: «Никто так не любил Италию, как я, потому что никто не обязан ей стольким, как я, и все, что я писал, — не что иное, как гимн Италии».
Максим Горький и советский полпред в Италии Платон Керженцев. 1925
После недолгого заезда в Рим Горький перебрался в Сорренто, курортный городок на южной оконечности Неаполитанского залива, в 48 километрах от Неаполя. Ходасевич утверждал, что одним из условий выдачи визы было обещание не селиться снова на Капри, который Алексей Максимович в свое время превратил в центр революционной эмиграции. Автор документированной, хотя и сглаживающей все острые углы книги «Горький в Италии» Л. П. Быковцева опровергает этот слух: «При всей своей любви и привычке к Капри, Алексей Максимович не решился забираться на остров из-за отдаленности и трудности сообщения с Большой землей». Если бы слух имел под собой хоть какие-то основания, советские авторы, умудрившиеся увидеть «зловещую тень свастики» над Италией в 1924 году (!), конечно, не упустили бы случая «ущучить» режим Муссолини.
Начался новый итальянский период биографии Горького, продолжавшийся до 1931 года — семь лет, как и предыдущий. Четырнадцатого мая 1931 года Горький впервые переступил порог своего последнего дома в Москве — бывшего особняка Рябушинских на Малой Никитской улице, но после этого еще две зимы провел в Сорренто. Восьмого мая 1933 года, за три года до смерти, писатель навсегда попрощался с любимой Италией.
Вячеслав Иванов не принял большевистскую власть как антинациональную и «безбожную», но пошел на «советскую службу», подобно большинству литераторов, не эмигрировавших сразу после переворота, как Иван Бунин и Алексей Толстой. В одно время с Ивановым в системе народного комиссариата просвещения (Наркомпрос) служили его соратники по символизму — будущий член большевистской партии Валерий Брюсов и будущий литовский посланник в Москве Юргис Балтрушайтис, Александр Блок и Андрей Белый. Вячеслав Иванович умел ладить со всеми и старался принести пользу не только своей семье, страдавшей от голода и лишений. Но после смерти жены Веры Шварсалон в 1920 году он решил уехать из Москвы — куда-нибудь, только бы на юг, к морю. Выехать за границу не удалось, поэтому Иванов с дочерью Лидией и сыном Дмитрием оказался в Баку, где стал профессором университета. Здесь он прожил четыре года — читал лекции, вел семинары, защитил докторскую диссертацию «Дионис и прадионисийство» и почти не писал стихов.
В конце мая 1924 года Вячеслава Ивановича пригласили в Москву выступить на торжественном собрании в честь 125-летия со дня рождения Пушкина. Через некоторое время он телеграфировал оставшимся в Баку детям, чтобы они, забрав все вещи, ехали в Москву — им предстоял отъезд в… Венецию. Обстоятельства этого неожиданного решения известны из переписки историка литературы Михаила Гершензона и философа Льва Шестова. Недавно вернувшийся из-за границы в Москву, Гершензон сообщал Шестову во Францию: «Вячеславу Ивановичу О. Д. Каменева в одно утро устроила командировку за границу, с хорошим содержанием, с паспортами и визами на казенный счет. Он едет с семьею, т. е. с Лидией и Димой, сперва в Венецию, на неопределенный срок». Ольга Давыдовна Каменева — сестра всесильного наркома по военным и морским делам Льва Троцкого и жена влиятельного председателя Моссовета Льва Каменева (кстати, будущего полпреда в Риме) — в то время возглавляла Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (ВОКС). Иванова она знала с тех пор, когда поэт под ее началом служил в Театральном отделе Наркомпроса: по словам Ходасевича, Вячеслав Иванович «сумел найти с ней общий язык» и даже посвятил начальнице возвышенные стихи.
Лидия Иванова, дочь поэта, в мемуарах пояснила: «Речь Вячеслава в Большом театре (о Пушкине. — В. М.) имела успех. Он воспользовался благоприятной минутой, чтобы возобновить просьбу — отпустить его с семьей за границу. В правительстве тогда было чередование полос: то все идет легко, просто, все позволено, то всех подтягивают и во всем отказывают. Прошение Вячеслава попало в благой момент. Он был командирован на шесть недель в Венецию по случаю открытия советского павильона на Biennale[3]. И что было самое трудное: его семье разрешалось его сопровождать».
Поэт понимал, что уезжает навсегда — во всяком случае, пока у власти большевики. Но не собирался отказываться от советского паспорта и обещал наркому просвещения Анатолию Луначарскому не выступать с антисоветскими заявлениями и не сотрудничать в эмигрантских изданиях. Вместе с покровительством Каменевой это помогло решить вопрос об отъезде. Двадцать восьмого августа 1924 года Ивановы сели в
