Ты сможешь это выдержать? - С. К. Арлетт
— Думаешь, сможешь кончить, не затушив это пламя? — Его тон — вызов, побуждающий меня двигаться дальше. — Докажи, что я ошибаюсь. Или, может быть… — Он бросает слова навесу. — Может быть, тебе нравится немного опаздывать. Может быть, ты хочешь обжечься для меня.
— Ричард… блядь… я не могу…
— Пытаться — недостаточно. У тебя есть секунды, Изель. Считай их. Если только… — Он тихо усмехается. — Если только ты не готова рискнуть, что я остановлю это вовремя.
Тихий голосок в глубине сознания напоминает мне, что Ричард на самом деле не позволит мне пострадать, но я не собираюсь проверять эту теорию.
Я тру сильнее, быстрее, мои стоны превращаются в крики, пока я гонюсь за разрядкой, которой он требует, пламя лижет мой вход, и это всё. Я падаю — нет, я, чёрт возьми, рушусь — в забвение, моё тело начинает биться в конвульсиях, пока удовольствие ослепляет меня. Моя киска сильно сжимается вокруг свечи, пламя мерцает раз, другой и гаснет, когда поток жидкости вырывается из меня, заливая свечу, его руку, диван.
Когда я открываю глаза, всё моё тело дрожит от последствий оргазма. Мой взгляд падает, и тогда я вижу беспорядок. Мои бёдра залиты, диван промок, и его рука… о Боже.
Моё лицо пылает жарче, чем когда-либо горела свеча.
— Эм… Я не хотела… чёрт… Я не знала, что могу…
Мои слова замирают на языке, когда его пальцы опускаются вниз, скользя по тому беспорядку, что я устроила. Медленное, нежное движение его пальцев по моим залитым бёдрам заставляет всё моё тело сжаться.
Он поднимает руку, блеск моих выделений поблёскивает на его пальцах в тусклом свете. Дыхание прерывается, когда он подносит их ко рту, и его язык выскальзывает, чтобы попробовать меня. Зрелище грязное, беззастенчивое и настолько, чёрт побери, эротичное, что моя киска сжимается снова.
Его глаза остаются прикованными к моим, пока он засасывает пальцы в рот. Его губы смыкаются вокруг пальцев с тихим, непристойным стоном.
— Если ты думаешь, что этот маленький беспорядок — это конец, то ты ошибаешься, детка. Я выжму из тебя каждую последнюю чёртову каплю. Так что устраивайся поудобнее — или нет. В любом случае, я не остановлюсь, пока мне нечего будет больше брать.
Его рука обхватывает основание свечи, и он медленно вытаскивает её из меня. Я задыхаюсь от растяжения, пока мои стенки сжимаются вокруг пустоты. В тот момент, когда она освобождается, он отбрасывает её в сторону, и у меня едва есть время осознать потерю, как его руки снова на мне.
Его рука обвивается вокруг моей талии, он приподнимает меня, переворачивает на живот одним плавным движением. Теперь я стою на коленях на диване, коленями впиваясь в подушки, в то время как торс свешивается через подлокотник. Поза оставляет меня наполовину на диване, наполовину свисающей с него, мои груди касаются прохладной кожи, а задница поднята в воздух.
Он поправляет меня, убеждаясь, что моя киска идеально выровнена с подлокотником. Давление на клитор в этой позе интенсивное, восхитительное трение, от которого я инстинктивно отталкиваюсь назад, к нему. Я замираю, когда подушка прогибается под его весом, и он ставит одно колено на диван. Я чувствую его жар, его грудь касается моей спины, пока он идеально выравнивается со мной. Дополнительное давление от прогибающейся подушки заставляет мой клитор сильнее тереться о подлокотник.
— Ты не ответила на мой вопрос, шепчет он у самого уха. — Ты всё ещё боишься смерти?
— Я же сказала тебе… — Мой голос приглушён подушкой, но это не скрывает дрожащей нотки в нём. — Я не знаю.
— Недостаточно хорошо, говорит он, пока его палец дразняще скользит. — Мне нужен настоящий ответ. И если ты не знаешь… Полагаю, мне просто придётся помочь тебе разобраться.
Я не понимаю, что он имеет в виду, и мне не дают спросить, когда он полностью входит в меня. Хорошо, что я зажата между диваном и им, иначе бы я опрокинулась. Когда он разделся? Это даже не беспокоит, но что беспокоит, так это его рука, сжимающая моё горло.
— Блядь, Ричард! — выдыхаю я, моё тело реагирует на каждое его движение. — Что ты…
— Каково это — знать, что я могу отнять твою жизнь одним движением запястья?
— Мне всё равно, — удаётся мне выплюнуть.
— Каково это — знать, что я могу бросить тебя в тюрьму до конца твоих дней?
Он входит жёстче, и я не могу сформулировать внятный ответ. Единственное, что удаётся сказать, — это что-то невнятное, потому что он чувствует себя так, чёрт возьми, хорошо. Он может отправиться к чёрту, мне всё равно.
Я тянусь назад, чтобы удержаться, хватаясь за его руку на моём бедре. Я чувствую, как кровь пульсирует в каждом под кончиками пальцев, и мои глаза закатываются от нехватки кислорода в венах. Как будто он истощает меня, чтобы наполнить себя. С очередным мощным толчком он спрашивает: — Каково это — знать, что ты никогда не сможешь вкусить солнце, почувствовать дождь?
Мои глаза закатываются. Боже, я так близка, что не могу внятно что-то сказать. Я рада, что не говорю этого вслух, потому что да, мне страшно.
Он продолжает: — Каково это — знать, что ты никогда не сможешь любить меня?
До Ричарда я никогда по-настоящему не чувствовала настоящей любви. Любовь моей матери была, да, но она была другой — нежной, заботливой, как мягкое одеяло в холодную ночь. Но любовь Ричарда — это нечто совершенно иное. Его любовь пробуждает во мне ненасытный голод, всепоглощающее желание, что пожирает меня целиком. Он делает меня открытой для любви, как зверь, голодный до последнего кусочка.
Он снова спрашивает: — Как это действительно чувствуется?
Он отпускает моё горло, и я отчаянно глотаю воздух, словно это единственное, что поддерживает во мне жизнь. Как будто я слишком долго была под водой, мои лёгкие горят, зрение меркнет, и вот я вынырнула на поверхность, жадно хватая живительный глоток, в котором мне так жестоко отказали. Наши взгляды встречаются, и я говорю: — Как птица с подрезанными крыльями, тщетно бьющаяся о клетку собственных эмоций. Каждый взмах — это шёпот преданности, в то время как каждый удар моего сердца — это беззвучный крик о свободе от цепей моей любви к тебе. И всё же вырваться на свободу кажется невозможной мечтой, омрачённой кружащими в небе стервятниками.
Он снова сжимает моё горло. — Потому что, детка, ты никогда не боялась смерти.
