Ты сможешь это выдержать? - С. К. Арлетт
Я ухмыляюсь, опрокидываю шот, почти не чувствуя жжения. — Такова была моя жизнь тогда. Охотиться на мелких преступников, в которых было больше глупости, чем ума.
— Тебе, наверное, нравилось. Ловить людей на самой их тупости.
— Дни проходили быстрее, — признаюсь я, поворачивая стакан в руке. — Но это было до... до того, как я начал заниматься реальным дерьмом.
— Ты скучаешь по тем дням?
Я не отвечаю сразу. Вместо этого я выпиваю ещё один шот. Проще опрокинуть рюмку чем слишком глубоко об этом задумываться.
— Нет.
— Почему?
Я горько усмехаюсь, качая головой. — Потому что они не имеют никакого значения. Ничто из этого не имеет. — Я хватаю бутылку, наливаю ещё один шот, но на этот раз не пью его сразу. — Ты оставляешь последнее преступление на месте происшествия и переходишь к следующему. Так это работает.
— Или, — говорит она, — потому что ты не двигаешься дальше?
Она наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. — Может быть, дело не в том, чтобы оставить последнее преступление на месте. Может быть, ты хочешь каждый раз найти преступника получше. Или, скажем так... позабористее?
Изель секунду смотрит на меня, гадая буду ли я сопротивляться. Когда я не делаю этого, она снова наклоняется. — Ты думаешь, что двигаешься вперёд. Но где-то в глубине души — нет. Это как... каждый раз, когда ты ловишь худшего преступника, кого-то более хуже, чем предыдущий, ты думаешь, что компенсируешь каждую жизнь, которую не смог спасти. Даже тех.… кто, возможно, и не заслуживал спасения. Ты не преследуешь правосудие. Ты преследуешь искупление.
Я не хочу в этом признаваться, но что-то в её словах кажется слишком близким к правде. Слишком близким к тому дерьму, о котором я не говорю. К тому, о чём я стараюсь не думать.
— Но правда в том, что сколько бы преступников ты ни посадил, сколько бы жизней ни попытался спасти, этого никогда не будет достаточно. Ты всегда будешь чувствовать эту чёртову дыру внутри себя, потому что ты не можешь вернуть тех, кого потерял. И ты не можешь контролировать тех, кто не выжил. Даже тех, кто не заслуживал права жить.
Изель не ждёт моего ответа. Она уже знает меня достаточно для этого. Её пальцы скользят по планке моей рубашки, и прежде чем я могу её остановить, она начинает расстёгивать пуговицы одну за другой. Мой пульс учащается, но я не двигаюсь. Кажется, будто она контролирует этот момент, и впервые я не сопротивляюсь этому.
— Это была не твоя вина, — шепчет она, словно пытаясь убедить меня, а возможно, и себя тоже.
Её пальцы движутся вниз, её прикосновение лёгкое, почти успокаивающее. Ткань моей рубашки расходится, обнажая шрамы под ней. Она проводит кончиком пальца по одному из них, касается старого огнестрельного ранения. Я вздрагиваю не от боли — её давно нет — а от воспоминаний, что накатывают.
— Ты пытался, — продолжает она. — Это больше, чем сделал кто-либо другой.
Её прикосновение не требовательное, оно... нежное. И прошла вечность с тех пор, как кто-либо прикасался ко мне так.
Её пальцы опускаются ниже, проводя по шраму, что тянется вдоль моего бока. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, сосредотачиваясь на её прикосновении, а не на воспоминаниях, что приходят с ним.
— Я начал учить шведский. — Это отвлекает её взгляд от моего шрама, и её глаза встречаются с моими.
Её руки замирают на секунду, но она ничего не говорит, просто продолжает вести по линии шрама, ожидая, пока я объясню.
— Я сделал это, потому что... — я делаю глубокий вдох. — Я хотел, чтобы она чувствовала себя достаточно комфортно, чтобы открыться мне. Назвать своё имя. Свой адрес. Что-нибудь, что угодно, чтобы я мог отправить её обратно в Швецию.
Прикосновение Изель меняется, становится мягче, теперь более... осторожное. Её губы внезапно оказываются близко к моим, так близко, что я чувствую, как её дыхание смешивается с моим, его тепло затягивает меня. — Поцелуй меня, — шепчет она, и это не просьба — это вызов.
Уголок моего рта дёргается в улыбке, и я наклоняюсь достаточно, чтобы мои губы почти коснулись её, но останавливаюсь. — Om jag rör vid dina läppar, kommer jag inte att sluta. Jag kommer att knulla dig på sätt som skulle sätta mig i fängelse, men tro mig, du kommer att vara den som avtjänar livstidsstraff. (Если я коснусь твоих губ, я не остановлюсь. Я буду трахать тебя так, что это упрячет меня за решётку, но поверь мне, это ты будешь отбывать пожизненный срок.)
Её губы всё ещё парят над моими, её глаза полуприкрыты. — Что ты только что сказал?
— Спокойной ночи, мисс Монклер.
Изель отстраняется, её рука соскальзывает с моей груди, когда она выпрямляется. Перемена в ней едва заметна, но она есть.
— Сладких снов, агент Рейнольдс.
Она встаёт, поправляя платье быстрым движением, интимность момента разрушена. Я не могу решить, сожалею ли о сказанном или рад, что оттолкнул её. Во мне есть часть, что хочет притянуть её обратно, принять тот поцелуй и всё, что за ним последует. Но есть во мне и другая часть, что знает: стоит мне это сделать, и пути назад уже не будет.
* * *
Я выхожу из своей комнаты, потирая затылок, и замираю, увидев Изель. Она сидит на диване, потягивает кофе — будто это обычное утро, будто прошлой ночью мы едва не разорвали друг друга. Она не смотрит на меня, всё внимание — на чашке. До тех пор, пока я не тянусь к шкафчику.
Открываю дверцу и достаю наручники. Её взгляд скользит на металл, затем — на меня, и, не говоря ни слова, она подаётся вперёд и протягивает руки.
Я приседаю перед ней, медленно защёлкивая браслеты на её запястьях.
— Мне нужно извиниться.
Она выгибает бровь, глядя сверху вниз, словно я спятил.
— За то, что отверг меня по-шведски? Нет уж, обойдусь.
Я усмехаюсь, нарочно скользя пальцами по её коже. Если бы она знала.
— Нет, — качаю головой, фиксируя замок. — За то, что ты под моей защитой, а я вчера напился, как на студенческой вечеринке.
Она фыркает, чуть дёргая запястьями — проверяет, как сидят.
— Значит, если я тебя сдам, тебя тоже наденут наручники?
Я цокаю языком и встречаю её взгляд.
— Ты это нарочно устроила? Споила меня, чтобы надеть на меня браслеты?
— Нет, — пожимает плечами, —
